Чернила на золотой клетке

На следующее утро Чонгук проснулся с четким планом, который пугал его своей дерзостью. Чтобы попасть к Юнги без «хвоста» из двух громил, которых Юнсо приставил к нему под видом заботы, нужно было ударить по самому слабому месту мужа – по его тщеславию. Чонгук долго стоял перед зеркалом, выбирая одежду. Он надел безупречно выглаженную белую рубашку и классические брюки – образ «идеального трофея», который так льстил Юнсо. Он нашел мужа в столовой. Тот лениво просматривал отчеты, попивая крепкий кофе. Чонгук мягко опустился на стул напротив, стараясь, чтобы его руки не дрожали. — Юнсо-я, – тихо позвал он, вкладывая в голос ровно столько кроткости, сколько требовалось. — Ты помнишь о приеме у нас в честь годовщины фонда в следующем месяце? Юнсо поднял на него тяжелый взгляд. — И? — Я вчера получил уведомление от флористов и декораторов, – Чонгук на мгновение коснулся своего телефона в кармане, где Юнги был записан как «Доставка цветов». — Они привезли редкие сорта, о которых я просил. Я хочу лично съездить в оранжерею и в ателье, чтобы убедиться, что всё будет идеально. Я ведь не могу позволить, чтобы на таком вечере говорили, что у мужа господина Юнсо плохой вкус. Юнсо самодовольно усмехнулся. Мысль о том, что Чонгук так старается ради его репутации, подействовала как бальзам. — Разумный подход, – хмыкнул он. — Возьми Кима и Ли, пусть отвезут тебя. Это был критический момент. Чонгук заставил себя разочарованно вздохнуть и чуть поджать губы. — На самом деле... я хотел попросить тебя поехать одному. В оранжерее очень тесно, а твои люди привлекают слишком много внимания. Прошлый раз в бутике все оборачивались, и мне было... неловко. К тому же это в нашем закрытом районе. Там повсюду люди моей семьи, мне ничего не угрожает. Чонгук посмотрел Юнсо прямо в глаза – взгляд был чистым и умоляющим. — Пожалуйста. Я просто хочу на пару часов почувствовать, что я сам выбираю цветы для нашего приема. Это ведь так мало, правда? Юнсо разглядывал его несколько секунд. В его глазах боролись подозрительность и желание показать свою власть – власть милостивого хозяина, который может позволить своему питомцу немного погулять. — Ладно, – наконец бросил Юнсо, возвращаясь к бумагам. — Три часа. Если через три часа тебя не будет дома или ты не ответишь на звонок – я приеду за тобой сам. И тогда до конца года ты будешь видеть только стены своей спальни. Понял? — Спасибо, Юнсо-я, – Чонгук покорно склонил голову, пряча в глазах вспыхнувшее торжество. — Я не разочарую тебя. Выйдя из дома и сев в свою машину, Чонгук почувствовал, как рубашка прилипла к спине от холодного пота. Он завел мотор и, как только ворота особняка остались позади, набрал номер «Доставки цветов». — Я еду, – коротко сказал он, когда Юнги взял трубку. — Один. Когда дверь салона открылась, Юнги уже ждал. Он стоял у ресепшена, попивая вторую чашку кофе за час. Увидев в окно знакомый силуэт парня, выходящего из черного седана, припаркованный чуть дальше обычного, он вышел из своего кабинета, чтобы встретить гостя. Чонгук вошел стремительно, едва переводя дух. Он выглядел безупречно – светлая рубашка, аккуратная укладка, – но его глаза метались по помещению, как у человека, который только что совершил побег из тюрьмы. — Ты опоздал на десять минут, «фарфоровый», – негромко произнес Юнги — Я уже решил, что ты не приедешь. Чонгук вздрогнул от звука его голоса, но тут же выпрямился, стараясь вернуть себе самообладание. — Я один. У меня есть три часа, – выпалил он, сглатывая. — Показывай. Юнги молча кивнул на дверь своего кабинета и уже через пару минут они стояли у большого стола в самом центре. Там лежал развернутый лист А3. Под холодным светом лампы линии карандаша казались объемными, почти живыми. Чонгук подошел к столу. Сначала он просто смотрел, боясь коснуться бумаги. Его взгляд медленно скользил от плеча, где начинались те самые лилии, обвитые шипами, вниз по предплечью, где змеиная чешуя переплеталась с каллиграфическими росчерками, уходящими к запястью. — Это... – Чонгук запнулся, и его пальцы непроизвольно коснулись собственной правой руки. — Это всё для меня? — Это то, что я увидел, когда ты сидел внизу и пытался притвориться невидимкой, – Юнги подошел сзади, его голос стал ниже. — Лилии – это то, что от тебя ждут. Чистота, послушание, красота. А шипы и змея – это то, что ты прячешь внутри, чтобы не сойти с ума в этой золотой клетке. Юнги взял со стола специальный трансферный лист – копию эскиза, которую можно приложить к телу. — Сними рубашку. Нужно примерить… В кабинете стало пугающе тихо. Было слышно только, как шуршит ткань, когда Чонгук расстегивал пуговицы. Когда рубашка упала на стул, Юнги на мгновение замер. Кожа Чонгука была чистой, как нетронутый холст. Юнги подошел вплотную. Его пальцы, пахнущие табаком и антисептиком, коснулись плеча Чонгука. Тот мелко вздрогнул, но не отстранился. Юнги начал прикладывать фрагменты эскиза к руке, фиксируя их. — Посмотри в зеркало, – скомандовал Юнги, когда последний фрагмент был закреплен. Чонгук повернул голову. Из большого настенного зеркала на него смотрел незнакомец. Черные, агрессивные линии на бледной коже меняли всё: его осанка стала жестче, взгляд – острее. Рисунок не просто украшал его руку, он будто заполнял внутреннюю пустоту. — Я никогда не видел себя таким... – прошептал Чонгук. Он провел пальцами по нарисованной змее на своем предплечье. — Муж убьет меня, если увидит это. — Он увидит только то, что ты позволишь ему увидеть, – Юнги стоял прямо за его спиной, глядя на их отражение. — Мы начнем с плеча, которое можно закрыть рубашкой или футболкой. А когда ты будешь готов – мы закончим остальное. Чонгук обернулся к Юнги. Между ними оставалось всего несколько сантиметров. В этом тесном пространстве, наполненном запахом, чернил и легкой опасности. В этот момент, в кабинете Юнги, время словно загустело. Тату-машинка лежала на столе, так и не включенная – сегодня они решили ограничиться примеркой и обсуждением деталей. Но когда Юнги приложил трансфер к коже Чонгука, пространство между ними сжалось до критического минимума. Юнги не отстранился после того, как закрепил эскиз. Он остался стоять вплотную, его рука все еще придерживала предплечье Чонгука. В холодном свете ламп их близость казалась почти вызывающей. Юнги медленно поднял глаза. Он начал изучать Чонгука так, как художник изучает шедевр, который боится испортить случайным мазком. Его взгляд скользил по четкой линии челюсти, по нервно вздрагивающей жилке на шее, задерживаясь на губах. Юнги видел, как тяжело сглатывает парень, как расширяются его зрачки, поглощая радужку. Для Юнги это было сродни одержимости. Чонгук в его кабинете выглядел как экзотическая птица, случайно залетевшая в логово зверя. Ему хотелось коснуться этой безупречности, разрушить эту чистую дистанцию своим присутствием. Чонгук же смотрел на Юнги с нескрываемым восхищением, которое больше не пытался прятать. Он любовался тем, как небрежно расстегнут ворот черной рубашки Юнги, как татуировки на его шее исчезают под тканью, заставляя воображение рисовать продолжение. Ему нравилась эта грубая, мужская энергия Юнги – честная, не прикрытая светским лоском, от которой пахло свободой и опасностью. — Почему ты так смотришь на меня? – шепотом спросил Чонгук. Его голос дрогнул, разрушая тишину. — Изучаю, – ответил Юнги, его голос звучал низко и хрипло. — Пытаюсь понять, как в ком-то может быть столько покорности снаружи и столько шторма внутри. Юнги медленно, почти невесомо, провел кончиками пальцев по внутренней стороне запястья Чонгука – там, где кожа была тонкой и горячей. Чонгук невольно подался вперед, навстречу этому прикосновению. Это не был поцелуй, но по уровню интимности это превосходило всё, что Чонгук знал до этого. Они стояли так долго, просто дыша одним воздухом. Юнги любовался тем, как свет играет в темных волосах Чонгука, а Чонгук – тем, как в глазах Юнги отражается его собственное отражение, но уже не напуганное, а живое. В этом «любовании» было что-то глубоко запретное. Юнги чувствовал, как внутри просыпается инстинкт защитника: ему хотелось спрятать этого парня здесь, за тяжелыми дверями своего кабинета, чтобы никто и никогда не смел смотреть на него так. — Ты слишком красивый, – выдохнул Юнги, его лицо оказалось в опасной близости от уха Чонгука. — Но здесь ты можешь не прятаться. Чонгук закрыл глаза, на мгновение прижимаясь лбом к плечу Юнги. Это была короткая вспышка доверия, чистая эстетика момента, когда два человека понимают: пути назад нет. Между ними еще не было физической близости, но их души уже сплелись в этом тягучем, диком притяжении, которое было сильнее любого физического контакта. Когда время, отведенное на «побег», подошло к концу, реальность обрушилась на Чонгука холодным душем. Ему нужно было уходить, возвращаться в особняк, где каждый угол напоминал о его роли – послушной тени влиятельного мужа. Юнги бережно стер трансферный состав с его кожи, но ощущение рисунка осталось. Чонгук чувствовал его фантомный вес на своей руке, словно невидимые чернила уже пропитали плоть до самой кости. — Иди, – тихо сказал Юнги, помогая ему накинуть рубашку. Всю дорогу до дома Чонгук вел машину словно в трансе. Его мысли были заняты только одним: образом змеи, обвивающей лилии. Он представлял, как игла Юнги будет вбивать этот рисунок, связывая их навсегда. Каждый раз, когда рука Чонгука ложилась на руль, он видел не просто кожу, а будущую броню, которую Юнги обещал ему подарить. Вечер в особняке тянулся бесконечно. Юнсо был на удивление в «хорошем» расположении духа – он заставил Чонгука ужинать вместе с ним, долго рассуждая о политике кланов и о том, как важно сохранять лицо. Чонгук сидел напротив, безупречно прямой, кивая в нужных местах. Но внутри него полыхал пожар. Его правое предплечье – именно то место, где пальцы Юнги сжимали его руку – горело так, будто там остался термический ожог. В какой-то момент Юнсо отвлекся на звонок. Чонгук воспользовался секундой: он медленно опустил правую руку под стол и левой ладонью накрыл свое предплечье. Он закрыл глаза на мгновение, восстанавливая в памяти ощущения: прохлада кожи после антисептика, подушечки пальцев Юнги, которые так уверенно и властно касались его вен, запах табака и чернил, который, казалось, теперь исходил от его собственного тела. Чонгук медленно поглаживал кожу сквозь тонкую ткань дорогой рубашки, в точности повторяя движения Юнги. Это было его тайным причастием. Под пристальным взглядом мужа, в самом центре своего заточения, Чонгук ласкал «память» о другом мужчине. Когда Юнсо закончил разговор и посмотрел на него, Чонгук не отвел глаз. В его взгляде появилось что-то новое – едва заметный вызов. — Ты сегодня какой-то задумчивый, – прищурился Юнсо, прикуривая сигару. — Цветы оказались не такими красивыми, как ты ожидал? Чонгук слегка улыбнулся – впервые за долгое время искренне, хотя Юнсо и не мог понять истинной причины этой улыбки. — Напротив, – тихо ответил он, продолжая сжимать свое предплечье под столом. — Я нашел нечто гораздо более редкое, чем ожидал. Думаю, это изменит всё. Этой ночью, лежа в своей постели и слушая тишину огромного дома, Чонгук продолжал касаться своей руки. Он знал, что теперь его жизнь делится на «до» и «после». И «после» пахло свободой, табаком, краской и Мин Юнги.