Чернила на золотой клетке

Утро в особняке Юнсо выдалось серым и удушливым, словно сам воздух был отравлен событиями минувшей ночи. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, не приносил тепла, а лишь безжалостно обнажал хаос в кабинете: пустые бутылки, перевернутую пепельницу и липкие пятна от виски на дубовом столе. Юнсо сидел в кресле. Его лицо осунулось, под глазами залегли черные тени, а во взгляде горело нездоровое, лихорадочное оживление. Он нажал на кнопку селектора. — Хван. Ко мне. Живо. Через минуту дверь открылась, и на пороге появился охранник. Он выглядел помятым, но в его глазах светилась та же готовность к подлости, что и у хозяина. Хван молча подошел к столу, ожидая распоряжений. Юнсо медленно поднялся, опираясь руками о столешницу. Его пальцы судорожно сжались, сминая какой-то документ. — Юнги думает, что он стер меня из своей жизни одним росчерком пера, – прохрипел Юнсо, и на его губах появилась кривая, пугающая ухмылка. — Он думает, что перстень на пальце делает его неприкосновенным. Но он забыл, откуда он пришел. Он забыл о своей маленькой грязной норе, где он принимал моего мужа. Он подошел к окну и резко дернул штору. Яркий свет ударил ему в лицо, но он даже не зажмурился. — Хван, собери людей. Самых надежных и беспринципных. Тех, кто не задает вопросов. Сегодня ночью вы отправитесь к тому самому тату-салону. Мне плевать, что там находится – оборудование, эскизы, его воспоминания... Я хочу, чтобы к рассвету там остались только обугленные стены. Юнсо обернулся, и в его глазах блеснул безумный огонь. — Сожги там всё дотла. Пусть это будет моим «приветом» новому Наследнику. Пусть он поймет, что пока я дышу, у него не будет покоя. Я хочу, чтобы он почувствовал запах гари даже в своей элитной резиденции. Это пепелище станет фундаментом его краха. Хван понимающе оскалился, в его душе уже закипал азарт разрушения. — Будет сделано, господин. От этого места не останется даже щепки. — Иди, – бросил Юнсо, снова потянувшись к бутылке. — И убедись, что огонь будет ярким. Я хочу, чтобы этот дым увидел весь Сеул. Когда дверь за Хваном закрылась, Юнсо рухнул обратно в кресло и зашелся в нервном, лающем смехе. Первые лучи солнца робко пробивались сквозь тяжелые портьеры в гостевой спальне Сокджина, расцвечивая комнату мягким золотом. Юнги проснулся первым. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и не сводил глаз с Чонгука. В утреннем свете тот казался совсем юным и невинным; его дыхание было ровным, а на губах застыла едва заметная улыбка – первая за долгое время безмятежная улыбка. Юнги чувствовал, как внутри него, в самом сердце, теплеет. Он осторожно, боясь потревожить сон любимого, провел кончиками пальцев по его обнаженному плечу, спускаясь к ключицам. Чонгук шевельнулся, издал негромкий уютный звук и медленно открыл глаза, увидев прямо перед собой Юнги. — Доброе утро, – прошептал Чонгук, и его голос, сонный и хриплый, отозвался дрожью в груди Юнги. — Доброе, – Юнги склонился и запечатлел невесомый поцелуй на его лбу. — Как ты себя чувствуешь? Ребра не болят? Чонгук покачал головой и потянулся к руке Юнги, переплетая свои пальцы с его. — Мне кажется, это был сон, – признался Чонгук, притягивая руку Юнги к своим губам и целуя костяшки пальцев. — Что всё закончилось. Что ты здесь, и я могу просто... касаться тебя. Юнги придвинулся ближе, обнимая его так осторожно, словно Чонгук был сделан из самого хрупкого стекла. Он уткнулся носом в его макушку, вдыхая родной запах. — Это не сон, – твердо ответил он. — Теперь каждое твое утро будет таким. Никаких криков, никакой боли. Только ты, я и тишина. Они лежали в тишине, наслаждаясь близостью и теплом тел. Юнги медленно выводил невидимые узоры на спине Чонгука, стараясь запомнить каждое мгновение этого спокойствия. Они оба знали, что впереди еще много дел – укрепление власти, окончательное устранение угроз и восстановление, но здесь и сейчас, в этой постели, мир принадлежал только им двоим. Чонгук прикрыл глаза, чувствуя себя наконец-то дома. В кольце рук Юнги он был не разменной монетой, а смыслом жизни самого опасного человека в городе. И это знание дарило ему ту самую свободу, о которой он так долго мечтал. Юнги лежал, перебирая пальцами темные пряди волос Чонгука, и чувствовал, как утренняя тишина наполняет его спокойствием, которого он не знал долгие годы. Глядя на расслабленное лицо любимого, он внезапно понял: им обоим нужно смыть с себя запах пороха, крови и старых обид. Им нужно место, где не будет охраны, поклонов и тяжелых взглядов. — Чонгук-и, – негромко позвал он, заставляя парня поднять на него сонные глаза. — Я хочу кое-что тебе предложить. Давай сегодня забудем обо всем. Юнги приподнялся на локте, и его взгляд стал заговорщическим, почти мальчишеским. — Я хочу пригласить тебя на свидание. Наше первое настоящее свидание. Чонгук удивленно приподнял брови: — Свидание? Но куда мы можем пойти, Юнги? Тебя теперь знает весь город... — Туда, где нас никто не ждет, – Юнги мягко улыбнулся и коснулся губами его носа. — Я отвезу тебя в небольшой парк на окраине, о котором знают только местные. Мы наденем самые обычные толстовки с капюшонами, купим уличную еду в бумажных пакетах и будем просто гулять, держась за руки. Я хочу купить тебе дурацкое мороженое и спорить о том, какой фильм посмотреть вечером, как самая обычная, скучная пара. Юнги взял ладонь Чонгука и прижал её к своей щеке. — Давай сегодня побудем просто Юнги и Чонгуком. Без титулов. Только ты, я и сладкая вата. Согласен? Глаза Чонгука заблестели от восторга и подступивших слез. Это предложение значило для него больше, чем все сокровища клана Минато. Это было приглашение в жизнь, которую он считал для себя навсегда потерянной. — Да, – выдохнул он, притягивая Юнги к себе для короткого, нежного поцелуя. — Больше всего на свете я хочу быть с тобой «обычным». Вечерний парк встретил их прохладой и запахом цветущих деревьев. Юнги сдержал слово: на нем была простая безразмерная черная толстовка с капюшоном, скрывающим лицо, и обычные джинсы. Чонгук, укутанный в мягкий оверсайз-свитер, шел рядом, чуть опираясь на руку Юнги. Каждый шаг все еще давался с небольшим трудом, но ощущение твердой земли под ногами и отсутствие конвоя охраны делали его походку почти невесомой. Мимо пробегали дети, пожилые пары неспешно прогуливались по аллеям, и в этой обыденности было столько жизни, сколько Чонгук не видел за все годы своего брака. — Смотри, – Юнги кивнул на ярко-розовое облако сахарной ваты в руках уличного торговца. — Кажется, это обязательный атрибут «нормальности». Через минуту они уже шли по тропинке, деля одну огромную порцию липкой сладости на двоих. Чонгук со смехом пытался оторвать кусочек, но вата липла к пальцам и пачкала щеки. — У тебя здесь… – Юнги потянулся к лицу Чонгука, чтобы вытереть розовый сахар, но в итоге сам испачкался. Видя растерянное лицо самого опасного человека Сеула, который теперь сражался с липкой ватой, Чонгук не выдержал и звонко рассмеялся. Юнги замер, глядя на него, а затем его плечи затряслись, и по парку разнесся его искренний, глубокий смех – тот самый звук, который он сам почти забыл за годы жизни в тени. Он смеялся до слез, до того момента, пока не пришлось опереться о ближайшее дерево. — Ты… ты сейчас совсем не похож на Наследника Минато, – задыхаясь от смеха, проговорил Чонгук. — К черту Наследника, – отмахнулся Юнги, вытирая глаза. — Сейчас я просто парень, который не умеет есть сахарную вату. Они уселись на уединенную скамейку у небольшого пруда. Чонгук подтянул колени к груди и положил голову на плечо Юнги. Впервые за долгое время он не оглядывался по сторонам, не ждал удара или окрика. Рука Юнги легла ему на талию, притягивая ближе, и это объятие ощущалось как самая надежная броня в мире. — О чем ты думаешь? – тихо спросил Юнги, переплетая их пальцы. — О том, что тишина может быть доброй, – ответил Чонгук, прикрывая глаза. — Раньше тишина пугала меня. Она означала, что Юнсо придет и… а сейчас тишина пахнет тобой и этой ватой. Я чувствую себя так, будто я наконец-то проснулся. Они просидели там долго, обсуждая самые глупые вещи: какие татуировки Юнги никогда бы не набил, какой сорт мороженого самый невкусный и как они обустроят свою спальню в новом доме. Юнги слушал его, и в его сердце окончательно заживала рана, нанесенная годами одиночества. В этот вечер в парке не было мафии, не было мести и не было боли. Были только два человека, которые заново учились дышать, смеяться и верить в то, что завтрашний день принесет им только свет. Юнги смотрел на улыбающегося Чонгука и понимал: ради этой улыбки он готов разорвать весь мир на части, но сегодня… сегодня он просто будет держать его за руку. Вечер, наполненный смехом и запахом сладкой ваты, казался им началом новой, чистой главы. Юнги и Чонгук зашли в дом, все еще держась за руки, обмениваясь тихими фразами и не замечая ничего вокруг. На щеках Чонгука играл здоровый румянец, а Юнги выглядел так, будто с его плеч наконец-то сняли стотонный груз. Но идиллия разбилась вдребезги, стоило им переступить порог дома. Их встретил Сокджин. Он не «щебетал», как утром. Его лицо было мертвенно-бледным, а пальцы нервно сжимали край домашнего кардигана. — Юнги… Чонгук… вы вернулись, – голос Джина дрогнул. Он не стал тратить время на приветствия. — Идите за мной. Намджун в гостиной. Встревоженный тон Джина мгновенно вернул Юнги в состояние боевой готовности. Он инстинктивно задвинул Чонгука себе за спину, его взгляд снова стал жестким и сканирующим. Они прошли вглубь дома, где в полумраке огромного зала горел только экран телевизора. Намджун сидел в кресле, подавшись вперед, его руки были сцеплены в замок так сильно, что костяшки побелели. Он даже не обернулся на звук шагов, продолжая в шоке смотреть на экран. — Намджун, что происходит? – резко спросил Юнги. Вместо ответа Намджун просто прибавил звук. На экране разворачивался сущий ад. Камера дрожала, снимая ночную улицу, освещенную яростным, неуправляемым пламенем. Языки огня с жадностью пожирали знакомую вывеску. Стекла лопались, вылетая на тротуар каскадом искр. «…Пожарные расчеты уже второй час пытаются локализовать возгорание в тату-салоне в центре района. Здание практически полностью уничтожено огнем. Полиция не исключает версию поджога, так как свидетели сообщали о подозрительных людях, скрывшихся на черном седане незадолго до начала пожара…» Чонгук ахнул, прижимая ладонь к губам. Его глаза наполнились слезами, когда он увидел, как рушится крыша того самого места, которое было их единственным убежищем, их тайным миром. Юнги стоял неподвижно, словно каменное изваяние. Он смотрел, как догорает его прошлая жизнь, как пламя уничтожает эскизы, кресла, инструменты – всё, что он создавал годами. В его глазах отражался огонь из телевизора, но в самой глубине зрачков застыл арктический холод. — Черный седан… – глухо произнес Намджун, наконец повернув голову к Юнги. Юнги стоял неподвижно, но воздух вокруг него, казалось, начал вибрировать от исходящей угрозы. В отражении экрана телевизора его лицо выглядело как маска древнего демона. Он узнал этот почерк. Это не было тактическим ходом в войне кланов – это была мелкая, трусливая и злобная месть человека, который умел только разрушать то, что не мог подчинить. — Юнсо… – имя врага сорвалось с его губ вместе с глухим, утробным рыком, который заставил вздрогнуть даже привычного ко многому Джина. Юнги стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки. Из его груди вырвался непроизвольный, полный ярости звук – не человеческий крик, а рычание раненого хищника, чей дом осквернили. — Я сотру его в порошок, – прохрипел он, и в этом голосе не осталось ни капли того тепла, которое он дарил Чонгуку в парке. — Я не просто убью его. Я уничтожу всё. Юнги сделал шаг к брату и опустил голову, пряча взгляд, полный вины. — Джун-а… – его голос дрогнул, став тише. — Прости меня. Это было наше место. Наш дом. Я обещал, что смогу защитить всё, что нам дорого… и я не уберег его. Извини, брат. Я допустил, чтобы эта мразь коснулась того, что мы строили вместе. Намджун поднялся и крепко сжал плечо Юнги, не давая ему погрузиться в самобичевание. — Здания – это просто кирпичи и краска, Юнги, – твердо сказал Намджун. — Главное, что мы живы, и Чонгук здесь. Салон мы построим заново, если захочешь. Но сначала… — Сначала я закончу это, – закончил за него Юнги, выпрямляясь. Его взгляд снова стал стальным. — До рассвета Юнсо поймет, что значит гнев клана Минато. Он в последний раз взглянул на догорающее здание на экране и решительно направился к выходу, на ходу доставая телефон. Мирное время официально закончилось.