Потому как я ничей, оттого и ты ничья

      Богучжэнь встретил меня той же удушливой, пронизывающей до самых костей сыростью, что и двадцать пять лет назад, словно само время в этом забытом богами (очень смешно) краю не имело ровным счётом никакой власти, навечно застыв в том самом зловещем моменте, когда я впервые переступил порог этого проклятого места, до сих пор содрогаясь от омерзения. Воздух, пропитанный запахом гнилого болота и тухлой рыбы, мгновенно впитался в безупречную ткань моего ханьфу, въедаясь в каждую складку столь стремительно, словно весь посёлок сознательно мстил за вторжение в свои пределы.       Я медленно шёл по знакомым улочкам, где каждый шаг отзывался в висках тупой болью, а тени далекого прошлого сгущались вокруг, выпрыгивая из каждого переулка безжалостным напоминанием о той, которую я когда-то собственноручно отправил на тот свет, лишь для того, чтобы после обнаружить её воскрешенной в кошмаре, который ныне весь мир трепетно звал Непревзойдённым Бедствием Чёрных Вод.       — Ничего не изменилось, — едва слышно прошептал, и этот тихий голос тотчас растворился в серой вечерней дымке, бессильно смешиваясь с доносившимся издалека гулом чужих разговоров.       Местные дома, казалось, стали ещё более обветшалыми и перекошенными, если подобное падение в нищету вообще было возможно, а редкие прохожие косились на мои дорогие одежды с той же первобытной опаской, с какой взирали и в ту первую встречу; вот только теперь во мне не осталось и следа того незыблемого величия, что некогда заставляло смертных безропотно опускать взгляды, поскольку изнутри заживо разъедала злость, и я отчетливо чувствовал, как собственное лицо искажает судорога раздражения, отпугивающая людей куда надежнее любого божественного сияния.       «Где же ты прячешь свои секреты, дрянь?» — мысленно прорычал, проходя мимо той самой невзрачной уличной лавки, где она впервые столь бесцеремонно ткнула в мою сторону своим пальцем.       Старые столы и лавки, очевидно, давно сгнили и сменились новыми, однако само расположение этого заведения осталось прежним, и память услужливо, во всех красках подкинула мне призрачную картинку: вот она сидит вполоборота, лениво отпивая чай, и смотрит на окружающий мир с таким спокойствием, что у меня еще тогда внутри всё переворачивалось от необъяснимого предчувствия. Кажется, в те дни я ещё и помыслить не мог, что спустя четверть века буду покорно возвращаться сюда с жалкой целью: отыскать хоть какую-то зацепку, способную пролить свет на то, как именно этой смертной девке умудрилось предвидеть собственную кончину с точностью придворного календаря.       Я резко свернул на боковую улочку, ведущую к побережью, и в следующий миг замер на месте, пораженный увиденным.       Площадь перед тем самым злополучным водоёмом, где когда-то искусно прятался докучливый Пустослов, пока она швыряла в меня черствым пряником, преобразилась до полной неузнаваемости, и в самом её центре теперь высился подавляющий своими размерами мемориал, у которой была каменная плита из тёмного гранита, отполированного до зеркального блеска. На её поверхности виднелась искусная резьба, изображающая статную женщину, крепко сжимающую в руке клинок, а прямо под её ногами тянулась витиеватая надпись, от одного взгляда на которую у меня помутилось в глазах.       «Хэ Сюань — Защитница Богучжэня. Погибла, спасая жителей от кровавой расправы. Вечная память и непрестанная благодарность потомков».       У подножия этого мемориала пышным ковром лежали свежие цветы, в бронзовых курильницах мерно тлели дорогие благовония, а несколько пожилых местных женщин, смиренно преклонив колени прямо в грязь, шептали поминальные молитвы.       — Да вы, должно быть, все с ума посходили… — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успел вовремя прикусить собственный язык.       Внутри меня всё мгновенно вскипело от возмущения, ведь эти жалкие букашки, обделенные крупицей разума, столь искренне возносили хвалу той, кто предал смерти их собственных соседей, упрямо именуя сие злодеяние «великим спасением». Где в этом крылась хотя бы тень логики, если в последний день жизни она стояла на коленях в луже собственной крови? Эти смертные умудрились сотворить из неё непорочную святую?       «Я забрал твою предначертанную небом судьбу, а ты взамен подчинила себе их глупые сердца… Как подобное вообще могло произойти?»       Я подошел на несколько шагов ближе, отчаянно пытаясь сохранить лицо бесстрастным, хотя изнутри меня буквально разрывала на части от отвращения, и наклонился, принимаясь пристально рассматривать разложенные подношения. Среди увядающих бутонов заметил аккуратные стопки ритуальной бумаги, тех самых жертвенных банкнот, которые она с маниакальным упорством копила годами, чтобы затем сжигать на празднествах.       — Идиоты, — едва слышно прошипел я, брезгливо кривя губы и искренне надеясь, что мой голос не привлечет лишнего внимания. — Вы поклоняетесь демону, который еще при жизни хладнокровно пообещал сожрать Пустослова, и той твари, что впоследствии разорвала дракона голыми руками, словно беззащитного щенка.       Старая женщина, стоявшая на коленях ближе остальных к подножию камня, внезапно прервала молитву, медленно обернулась и уставилась на меня с кротким вопросом в глазах, которые были совершенно красными от пролитых слёз, а всё её изможденное лицо хранило печать глубокой скорби, длившейся, казалось, долгие десятилетия.       — Вы что-то изволили сказать, почтенный господин? — негромко спросила она.       Я поспешно выпрямился во весь рост, резким движением одёргивая широкие рукава верхнего ханьфу, пока маска ледяного безразличия с огромным трудом, но всё же налезла на искажённые гневом черты.       — Я лишь поинтересовался, что это за памятник, — небрежно кивнул в сторону гранитного мемориала, тщательно выверяя каждое слово, дабы ненароком не выдать истинного состояния. — Кому именно вы столь истово возносите здесь свои молитвы?       — Как это кому? — женщина с тихим вздохом поднялась с колен, утирая набежавшие слезы грубым рукавом. — Хэ Сюань, нашей единственной спасительнице, которая безвременно погибла, защищая беззащитных жителей Богучжэня от тех жестоких нелюдей, что устроили безжалостную резню в канун Холодных рос.       — Она сама и устроила ту самую резню, — эти слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел осознать, насколько безумно они звучат вслух посреди этой площади.       Старуха посмотрела на меня с таким выражением, словно я только что прилюдно осквернил величайшую святыню, её глаза широко округлились от подступившего ужаса, а на бледном лице отразилось столь яростное негодование, что я на какое-то мгновение даже опешил от неожиданности.       — Да как у вас только язык повернулся сказать подобное, чужак! — гневно выкрикнула она, и в тот же миг несколько других молящихся мужчин и женщин разом поднялись на ноги, оборачиваясь в мою сторону и выстраиваясь живым щитом перед каменной глыбой. — Хэ Сюань была совершенно невинной жертвой чужого произвола! Она никогда не желала ничьей смерти, это всё те проклятые разбойники, что явились в наш дом, дабы силой забрать её младшую сестру, а несчастная девушка просто до последнего защищала свою семью!       «Невинная жертва», — мысленно повторил, чувствуя, как желчь подступает к самому горлу. «Она в одиночку пустила под нож половину Богучжэня, превратив улицы в кровавые реки, а вы упрямо именуете это самообороной?»       — Но неужели не знаете, что она обратилась в Непревзойдённого демона? — спросил я, из последних сил заставляя свой голос звучать размеренно. — Что теперь она полновластная владыка Чёрных Вод, которая без разбора топит мирные корабли смертных, полностью подмяла под себя всё Южное море и безжалостно обращает в пепел великолепные храмы тех богов, что осмеливаются встать на её пути?       Пожилая женщина молча переглянулась со своими спутниками, после чего все они, к моему глубокому изумлению, совершенно спокойно кивнули, словно я только что озвучил какую-то непреложную истину вроде того, что вода всегда мокрая, а зимнее небо беспросветно синее.       — Разумеется, нам это прекрасно известно, — ответила она удивительно ровным тоном, и в нём мне почудилось нечто противоестественное. — И что же из этого должно следовать, господин?       — Что из этого следует?! — я окончательно потерял контроль над собой, сорвавшись на повышенный тон. — Вы приносите дары и бьете поклоны демону! Твари, которая еще при жизни пролила кровь ваших сородичей, а после смерти обрела еще более чудовищное могущество и продолжает сеять хаос по всему свету! Неужели до вашего скудного ума не доходит, что она является угрозой для всего живого в поднебесной?       Молящиеся вновь обменялись быстрыми взглядами, и тут одна молоденькая девушка решительно сделала шаг вперёд.       — А те сиятельные боги, которым мы так усердно поклонялись на протяжении стольких лет, они, по-вашему, чем-то лучше? — спросила она, и её голос звенел от гнева. — Где пребывал тот благодетель, которому мы из года в год приносили лучшие подношения? Они лишь безучастно взирали со своих золотых облаков на наши страдания и не пальцем не пошевелили ради спасения невинных, в то время как Хэ Сюань встала и сделала то, что должна была. Она защитила нас ценой собственной жизни, а что же ваши хваленые боги? — девушка горько, презрительно усмехнулась. — Они способны лишь без конца разрушать чужие святилища да требовать от нас всё новых подношений.       — Вы просто ничего не понимаете. Она — хладнокровная убийца, ведомая лишь собственной жаждой мести, и если вы продолжите столь слепо упорствовать в своем кощунственном поклонении, она в один прекрасный день неминуемо вернётся и сожрёт вас всех до единого.       — Что ж, пусть будет так, — твердо ответила пожилая женщина. — Если ей суждено поглотить нас, то хотя бы в таком ужасном исходе мы окажемся по-настоящему полезны, в отличие от высокомерных небесных владык, для которых нужды простых смертных всегда были лишь досадной тягостью.       Я молча смотрел на этих безумных смертных и с леденящей ясностью осознавал, что эта нищая девка в мужском обличье умудрилась вопреки всему стать для них незыблемым божеством.       — Вы все абсолютно безумны, — едва лишь слышно выдохнул на них.       — Хэ Сюань еще при жизни любила повторять, что ваши великие боги — это всего лишь обычные люди, наделенные преходящей властью, в то время как истинная сила сокрыта лишь в тех, кто без колебаний готов отдать свою жизнь ради спасения ближнего. Мы верим её словам, господин, и раз уж не нам судить о ваших небесных делах.       Я резко развернулся на пятках и стремительным шагом натянул поводья своего гнева, прочь устремляясь от этого проклятого мемориала, кожей ощущая, как мне в спину упрямо вонзаются их взгляды, лишь бы не перебить всё оставшееся население поселка.       — Сожрёт она вас, непременно сожрёт, — исступленно бормотал себе под нос, до скрежета стискивая зубы в бессильной злобе. — Стерва, — выдохнул в серую пустоту сгущающейся ночи, когда последние дома Богучжэня наконец остались позади. — Ты умудряешься изощренно унижать меня даже после собственной кончины, так что же ты за проклятая тварь такая, раз даже невинные жертвы твоих бесчинств продолжают преданно поклоняться твоему имени?       Я упрямо шёл вперед по пустынной дороге, ведущей прочь из этих проклятых земель, и в моих руках не было абсолютно ничего, кроме звенящей пустоты и этого навязчивого привкуса крови на языке. Никакой ценной информации или тайных свитков так и не обрёл.       «Я так и не сумел найти здесь хоть что-то, Хэ Сюань», — мысленно обратился к той, кто в это самое мгновение, возможно, восседала на своем костяном троне в глубинах Чёрных Вод и беззвучно улыбалась. «Ни одной обрывочной записи, лишь проклятый мемориал и безумные последователи, готовые без раздумий сложить головы за демона».       Я вынужденно остановился на вершине высокого холма, откуда в последний раз открывался прекрасный вид на раскинувшийся внизу посёлок, который казался призрачным.       Однако отчетливый, солоноватый вкус крови на губах упрямо твердил мне совершенно об обратном.       — Ну и пусть, — тихо прошептал я, окончательно разворачиваясь спиной к Богучжэню и устремляя взгляд в темнеющую даль. — Живи, стерва, наслаждайся своим триумфом в окружении этой послушной армии безумцев.       Хотя это всё было лишь очередной жалкой ложью, призванной утешить уязвленную гордость, ведь я обречен был возвращаться к этому подножию снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова поскольку эта проклятая деревня навсегда стала моим Диюем, выбраться из которого не представлялось возможным.