candle in the window (won't you stay till the am?)

Май 2009 — Какого черта ты делаешь? Илье потребовалось пару секунд, чтобы осознать, что за слова вырвались у него. Они звучали очень тихо и наполненными ужасом, обычно с Шейном он так никогда не звучал. Испуганный выдох покинул его легкие. Его грудь начала подниматься и опускаться в быстром темпе, потому что он задержал дыхание на какое-то время, он буквально не дышал, потому что тело Шейна прижималось к его телу, а губы Шейна были на его губах, и дыхание Шейна смешалось с его дыханием, и Шейн поцеловал его. Шейн поцеловал его. Его покрасневшее лицо находилось в ладонях Ильи, он выглядел таким же обалдевшим от этого. Илья будто наполовину сошел с ума, в животе крутились страх и истерика, когда он увидел приоткрытые губы Шейна и прозрачные дорожки слез, высохшие у него на лице. Такой резкий контраст заставил его голову кружиться, он хотел отбросить руки в сторону, будто бы от ожога, его все еще обжигало это прикосновение, но более громкая часть, та, часть, которая хотела его уничтожить, кричала о том, чтобы он притянул Шейна поближе. Прижался к нему губами. Чтобы он потонул в этом чувстве, этих прикосновениях и погрузился во вкус губ Шейна снова. Поцеловать его еще всего лишь раз, пока реальность не ворвалась обратно. Шейн поцеловал его. — Я... я... — его голос подводил его, с его губ сорвался судорожный выдох. Илье пришлось сглотнуть, когда этот выдох ласково коснулся его губ. — Прости меня, — прохрипел он, тряся головой и резко отскакивая, от движения его лодыжка чуть не подвернулась. Илья моментально вытянул руку вперед: — Осторожно! Шейн отшатнулся в сторону. Затем последовали лишь тишина ночи, будто бы помехи в сети, и их сбивчивое дыхание — неравномерное стаккато. Илья убрал руку, которую протянул, чтобы поймать Шейна. — Шейн, — прошептал он. — Мне так жаль, я... — Шейн крепко зажмурился. Илья не мог сглотнуть, он сжал кулаки, но там была лишь пустота. Его руки больше не держали крепкой хваткой лицо Шейна, его талию, его тепло. Лишь пустоту. Между ними едва ли был метр, но ощущалось так, будто бы между ними пролегла обширная пропасть, весь жар момента исчез, и теперь остались лишь оголенные нервы. Илья облизал губы, потому что они внезапно пересохли, воздуха не хватало, и освещенное лицо Шейна искривилось в сожалении, по щекам вновь полились слезы. И Илья не знал, что делать с этим. — Шейн, — услышал он свой голос вновь, смотря на то, как глаза Шейна широко раскрылись и он сделал еще один шаг назад. Потом он развернулся и помчался к главной двери. — Шейн! Шейн! — Илья поспешил за ним, хотя у него будто бы уже и не осталось больше никаких слов, кроме имени Шейна. Словарный запас будто бы испарился, его рот и его ноги работали скорее на автомате, чем по его команде. Даже как-то забавно выходило — подумал он — что Илье Розанову наконец было нечего сказать. Ну а что он мог сказать? Господи, что ему было чувствовать? — Шейн! — повторил он снова в жалкой надежде предотвратить что-то, перед тем, как это сломается. Шейн обернулся. — Не надо! Илья остановился. Шейн открыл рот, закрыл его и снова открыл; подбородок его дрожал, а в глазах была боль. Илья задержал дыхание, его нервы были на пределе в ожидании того, что последует дальше. Он боролся с вихрем до конца не осознанных чувств, но вспыхнувший свет фар вмешался прежде, чем кто-либо из них успел что-то сказать. Илья посмотрел на машину, узнавая силуэты Юны и Дэвида за передним стеклом. Автомобиль припарковали, фары погасли, а мотор заглох. — Не надо, — услышал Илья слова Шейна вновь, на этот раз это был шепот, он перевел взгляд на Шейна. Илья отметил судорожно сжимающую ручку двери ладонь и предупреждающее покачивание головы Шейна. Тень легла на лицо Шейна, из-за чего Илья видел лишь его полосы. — Не надо оставаться для уборки. Между ними хлопнула дверь, и звук торопливых шагов Шейна послышался внутри дома, он побежал вверх по лестнице. Его родители еще даже не успели выйти из машины. Илья даже не успел открыть свой рот. Его будто бы ударили под дых, было слишком уж похоже на то утро, когда его оставили одного на Новый Год, его руки холодели в медленно тающем снегу. Слишком уж похоже на разбитое сердце и сожаление, которое охватило его в день Святого Валентина на той улице. Только в этот раз все было намного хуже, потому что Илья вообще не понимал, что происходит. Его мир перевернулся. Что за пиздец только что случился? Потому что Шейн выглядел так, будто бы ему было больно, а на все остальное Илье было вообще наплевать. — Илья! — послышался довольный голос Дэвида, и Илье пришлось отвести взгляд от двери. — Ох, привет, милый, — ласково сказала Юна, подходя к нему. — Я тебя уже давненько не видела. Илья попытался выдавить улыбку ради нее. И почувствовал, будто бы его лицо было готово распасться на части. Улыбка Юны немного погасла, ее взгляд метнулся к двери. — У вас все хорошо, ребята? — Д..да, — выдавил из себя Илья, не встречаясь с ней глазами. Ему пришлось смотреть куда-то в сторону, лишь бы не сталкиваться с этим лицом, полным вопросов. — Как прошла ваша вечеринка? — спросил Дэвид, хлопая его по плечу и поигрывая бровями. — Затусили по полной, да, ребятки? Отожгли? Оторвались без родаков? — Дэвид, — пробормотала Юна. Илья смог лишь хмыкнуть. Хотелось бы верить, что именно такой звук он издал, потому что было больше похоже на то, что он скоро начнет рыдать. — Было хорошо, — сказал он, его горло будто бы сузилось. — Шейн повеселился. Дэвид посмеялся, похлопывая его по руке еще раз, а затем он вдруг решил показать ему весь свой арсенал плохих шуточек. Илья постарался сосредоточиться на этом — на такой знакомой и успокаивающей радости Дэвида, но он чувствовал, что Юна все еще смотрела на него. Он ничего не мог с собой поделать, он никак не мог противиться этим темным и пытливым глазам. Слишком уж ее взгляд напоминал ему взгляд Шейна. Она будто бы видела его насквозь, а этого ему сейчас совсем не хотелось. — Уже поздно, — слова Юны оборвали веселую болтовню Дэвида, ее голос звучал обыденно. Рука потянулась к его плечу, разглаживая складки на ткани. — Почему бы тебе не остаться у нас на ночь? — Ох, отличная идея! Илья сглотнул. Ему понадобилось какое-то время, чтобы собраться с духом и покачать головой. Когда он заговорил вновь его голос прозвучал очень тихо. — Не... не сегодня. Простите. Взгляд Юны моментально смягчился, и вместо интереса там появилось беспокойство. Илья почти возненавидел это, возненавидел то, что она услышала как подавленно он прозвучал. Как она посмотрела на него тем же взглядом, каким одаривала Шейна, если вдруг ему становилось плохо. Тем взглядом, которым Шейн обычно смотрел на Илью — готовый извернуться ради него так, как никто больше в его жизни, как никто больше не сделает вообще для кого-либо. Один лишь взгляд, и Илья практически сломался. — Я... Я просто пойду домой, — попытался сказать он, его язык будто бы онемел, слова прозвучали неразборчиво. — Простите за кофейный столик. Не отводя взгляда от тротуара у себя под ногами и с комком в горле, он ушел, хотя часть его все еще желала проверить окно Шейна напоследок. Он проглотил эти чувства и ушел, пока окончательно не сломался.

***

У Шейна в комнате были часы, которые находились между его кроватью и подоконником. Они никак не выделялись, не шумели. Просто обычные старомодные часы, которые он раньше и не замечал, тикающие день за днем, ночь за ночью. Равномерный тик-так, тик-так, который раньше его никак не беспокоил, в отличии от Ильи, который зарывался головой под подушку, чтобы заглушить звук. Тик-так. Теперь-то Шейн слышал это. Тик-так, тик-так. Это капало ему на нервы, осознал он, отличная ночка выдалась для внезапных озарений. Ночь потрепанная по краям, прямо как Шейн, будто свисала с кончиков его пальцев. Он лежал абсолютно неподвижно, в комнате была полная темнота. Как будто бы от малейшего движения или небольшого света все происходящее стало бы слишком реальным, таким огромным, что игнорировать это не получится. Это заставило Шейна осознать еще одну, признаться, имеющую отношение к происходящему, вещь — когда он ничего не знал и не замечал — было безопаснее. Его самодельное убежище незнания, все свою жизнь он прятался там, искал там утешение и находил спокойствие. И как только он позволил себе сделать шаг за пределы этой зоны — решился рискнуть комфортом, который давало ему это игнорирование, непонимание, как только он заметил — все это обернулось против него. Часы все тикали, сотня тиков, тысяча тиков, которые эхом отдавались у Шейна в ушах. Пока они не стали биться в ритм с его пульсом, повторяющиеся, уколы иглы в его голове, которые он больше не мог игнорировать, ему пришлось встать с кровати. Он прокрался к окну, не потревожив ночь, и уличный свет, пролившийся из-за отодвинутой в сторону занавески, также не потревожил ночь. Он все ходил и ходил, глядя на эти часы, глядя на место, где Майлс стоял несколько часов назад, глядя на подушку, которую он считал принадлежащей Илье, на сторону кровати, которая принадлежала Илье, а теперь Ильи там не было. Он невесело рассмеялся. Если так подумать, сегодняшняя ночь ничем не отличалась он любой другой ночи, которую Шейн провел, мечтая о том, чтобы Илья оказался рядом. Последние несколько месяцев он провел практически без сна, прямо как сегодня. Единственная разница заключалась в том, что он не позволял себе слишком много задумываться в другие ночи, раньше его мозг не прокручивал поцелуй с Ильей — его Ильей — на повторе, его сердце не стучало где-то в горле, и еще не было этого чувства правильности во время поцелуя. А затем все будто бы лопнуло от вопроса "какого черта ты делаешь?". Он застонал. Ходьбы по комнате не было достаточно для того, чтобы стереть все это, недостаточно для того, чтобы его желудок скручивался от страха последствий. Взрыв миллиона схем, Шейн предчувствовал его. Звук часов начал бесить его, рой пчел будто жалил его ладони, и ему нужно было что-то сделать со своими руками, пока это покалывание не стало слишком сильным и не начала идти кровь. Он вытер липкий пот с лица — стало слишком сложно понимать, когда он начинал и переставал плакать и начинал плакать снова — он побежал вниз по ступенькам, стараясь не шуметь. Его брови нахмурились, когда он увидел свет из гостиной. — Почему вы не спите? — спросил он, стоя рядом с дверным проходом, глядя на родителей, которые собирали пустые бутылки из-под пива и расставляли по местам все безделушки в комнате. Оба обернулись на звук — мама приподняла бровь, папа мягко улыбался. — Ты что думаешь, что твоя мать могла просто оставить тут весь этот бардак и отправиться спать? Поверь, она попыталась, а потом она все вертелась с бока на бок и фыркала, пока я не предложил ей пойти и убраться. Мама махнула рукой на папу. Папа усмехнулся, поворачиваясь к Шейну. — Ты сам почему не спишь? — Тоже самое, — пробормотал Шейн, пожимая плечами и входя в комнату. — Мне нужно избавиться от бардака. Вы можете ложиться, я сам разберусь. Папа рассмеялся. — Ну слава богу, я уж было испугался, что как только моему сыну исполнилось восемнадцать, он вдруг за ночь поменялся и превратился в типичного подростка. Шейн нервно ему улыбнулся. Он оглядел комнату, разбросанные кругом вещи его расстраивали, и он вдруг ощутил странное спокойствие в этом. Хотя бы что-то знакомое, хоть одно чувство, которое он мог признать в себе и не чувствовать себя плохо по этому поводу, не бояться этой эмоции. — Все нормально, — послышался голос мамы. Она кивнула Шейну. — Вместе все уберем. После этого она протянула ему пакет для мусора, чтобы он бросал туда весь найденный на полу хлам. Он начал чувствовать себя лучше: бездумно выполнять задания и смотреть на то, как комната возвращается к своему изначальному виду. Отец сдвинул мебель на свои места. Мама подмела стекло. Шейн занял руки и заставил себя поверить в то, что он действительно что-то чинил, исправлял что-то. Приводил все в порядок, чтобы заражение не распространялось дальше, избавлялся от того, что может заставить все вокруг гнить. Они молча работали, была уже поздняя ночь. Шейн понял, что тяжесть у него в груди никуда не пропала, как и постоянное покалывание в задней части его шеи. — Мне нужно знать кто сделал это с моим кофейным столиком? — спросила его мама, когда он присел рядом с ней. Он покачал головой, разбирая поломанные куски дерева. И хотя чувство вины по поводу поломанной мебели мамы не было сейчас у него в приоритете, он все равно чувствовал похожий комок в горле. — Дорогой, — сказала мама обеспокоенно. — Ты в порядке? — Эммм, — сказал Шейн, видя ее мягкий взгляд. Он сглотнул. — Просто очень устал. Папа хмыкнул со своего места: — Что слишком перепил, приятель? Шейн хохотнул: — Ага, ну вы же меня знаете, — ответил он натянутым голосом. — Самый огромный тусовщик, — он вновь сглотнул и притворился, что не заметил каким взглядом обменялись его родители. Спустя мгновение отец спросил: — Ты уверен, что с тобой все в порядке, сынок? Шейн глубоко вдохнул. И попытался ответить: — Ага. Последовала тяжелая тишина. Шейн все продолжал заниматься работой — собирал в руки обломки мебели. В его большой палец вдруг воткнулась заноза и он самым глупым образом осознал, что вот-вот заплачет. Но он не сделал этого: он просто вдохнул еще раз. На этот раз медленно через нос, а выдохнул через рот. — Ты же знаешь, что актер из тебя никакой? — наконец спросила у него мама тоном, не терпящим никаких возражений. — Это из-за Майлса? — спросил папа. Майлс. Боже, Шейн даже не знал, грустил ли он по этому поводу. Все просто ощущалось как копоть и грязь. Вязкая, черная глина, по щиколодку. Сложно было понять, что именно он испытывал. — Эм, ага, — все же сказал он. Отличная отговорка. Его первый парень только что бросил его. — Он со мной расстался. На лице отца появилось выражение недоверия: — На твой день рождения? Шейн кивнул. — Что ж, это просто неприемлемо. — Хм, — мама нахмурила брови. И добавила. — Он все равно был какой-то скучный для тебя, не думаешь? — она улыбнулась. — И я уверена, что в Монреале полно хороших парней, милый. Шейн кивнул вновь, вставая на ноги. Он не знал, что ему сказать. Ему было наплевать. — Эй, — сказал отец, забирая обломки дерева у него из рук. — Мы не говорим тебе, чтобы ты не расстраивался. Тебе можно хреново чувствовать себя по этому поводу, ладно? Тебе всего восемнадцать, можешь даже ощущать, будто бы это конец света, — затем он улыбнулся Шейну той самой улыбкой, которую он помнил еще со своего детства, когда он падал и ранил коленки, а отец клеил ему пластыри с бабочками на царапины. Он прошептал. — Первая любовь всегда приносит боль. Шейн почувствовал как горечь вновь расцветала в нем, а комок у него в горле стал еще больше, сейчас ему не помешал бы пластырь. Майлс лишь мигнул и не задержался у него в мыслях, но его папа был прав. Действительно было больно, и ощущалось, будто это конец света. Илья был первой любовью Шейна, топливом, которое поджигало его всю его жизни, и он вдруг осознал, что был дураком, раз так долго этого не понимал. Если Майлс был мигом, то Илья был выстрелом, огненной вспышкой, бочкой полной тысячи искр, и Шейн не понимал этого, не до конца, пока не поцеловал его. Он поцеловал его. Боже. И каждое движение их губ будто бы било током, прямо по нервам Шейна. Сжигая все на пути, прежде чем ударить. — Откуда это ты знаешь, что первая любовь приносит боль? — начала дразнить папу мама, влюбленно глядя на него. — И кто это был твоей первой любовью, а? Папа не посмотрел на маму, лишь подмигнул Шейну. — Я пойду вынесу это. После этого он ушел. И Шейн стоял там, не зная что делать, рукам было пусто, лишь то жалящее чувство, которое осталось после Ильи. — Итак, — спросила мама, когда они остались вдвоем, сидя на диване. — Что случилось на самом деле? — А? Она приподняла одну бровь. — Я люблю твоего отца всем сердцем, но, иногда, он вообще не читает обстановку и не видит очевидного, — она осторожно ему улыбнулась. — Я знаю, что дело не в Майлсе. Или не только в Майлсе. Так в чем проблема? Шейн сглотнул. — Ничего, мам. Мама кивнула. И затем будничным тоном спросила: — Дело в Илье, не правда ли? У Шейна перехватило дыхание. — Он уже давно не приходил к нам, — сказала мама, ее глаза светились пониманием. — Я всегда слышу, когда он лазает к тебе, ты же в курсе? Но уже давненько он этим не промышлял, — ее брови нахмурились. — Я уже перестала верить в то, что вы когда-нибудь это перерастете, так что как-то неожиданно, нет? Шейн наклонил голову. — Это из-за Монреаля? Он посмотрел на нее: — Что с Монреалем? — Просто размышляю вслух, — пожала плечами мама. — Его письма так и не прибыли, верно? — Они придут, — сказал Шейн. Они придут. Мама кивнул еще раз, беря подушку в руки и взбивая ее. Затем она отбросила ее и вздохнула. — Это из-за его отца? — Шейн увидел неприязнь у нее на лице. — Я не знаю, какие у него отношения с этим мужчиной, но я вот лично никогда особенно не любила его. — Это... — Шейн хотел что-то сказать, но вдруг понял, что не может. — Я не знаю, — пробормотал он. Он не знал, боже, разве от этого не было больно? Горькое осознание того, что он даже не помнил когда в последний раз они с Ильей вообще разговаривали, затопило его. Илья никогда особенно не делился, но иногда бывали такие ночи, когда он говорил одно слово, и Шейн понимал, что дело было в Андрее или Григории. Однако в последние несколько месяцев он провел, скучая по Илье и убеждая себя в том, что он не был влюблен в Илью. Он пытался доказать себе, что может вести себя как лучший друг так сильно, что забыл о том, что ему нужно было на самом деле быть им. И теперь вот он все сделал только хуже. У него ушло несколько лет на осознание влюбленности в Илью и всего несколько минут на то, чтобы разрушить все то, что было между ними. — Я сделал кое-что плохое, мам, — вырвалось у него непреднамеренно, слова будто бы резали его губы, в глазах жгло. — Эй, — мама встала и обхватила его лицо руками. — Ох, дорогой мой, нет, — она покачала головой. — Я, может, и немного предвзята, но я не думаю, что ты способен на плохой поступок. Особенно с Ильей. Шейн вытер слезу со своей щеки. — Я предположил кое-что, — Шейн уже задыхался. — И я ошибся. В животе крутило, его тошнило. Потому что, чем из-за чего-либо еще, может даже больше, чем из-за поцелуя, Шейн страдал из-за этого: того, что он ошибся. Он совершил этот прыжок веры, потому что Майлc сказал это, Роуз сказала это, и все их друзья говорили об этом, и все в голове Шейна спуталось и на короткий момент он поверил в то, что Илья испытывал то же самое. Тот шок, что он испытывал был не из-за осознания того, что он любил Илью, не из-за их поцелуя и того, что ему больше никогда не испытать чувства прикосновения их губ. Это было осознание того, что в одну из тех ночей, которую он провел, думая об Илье, он вдруг стал перевирать все что происходит. И сделал из себя дурака. Он подумал, Илья не целует парней, но он также не касается никого так, как касается меня. Он принял их поцелуи в щеку и пальцы Ильи, которые мягко прикасались к его коже за что-то другое. Он подумал, что объятья у них длились дольше, чем надо, и, что, возможно, Илья также нуждался в его касаниях, как и Шейн. Но все это ничего не значило. Или может они придавали вещам разное значение. Искаженное, неправильно окрашенное чувство безнадежной влюбленности Шейна заволокло его зрение. И он теперь боялся, что это стоило ему Ильи. — Я знаю, что вы ребята, думаете, что читаете мысли друг друга, — сказала мама с нежной улыбкой. — И может быть иногда так оно и есть, но это так не работает, милый. Шейн глубоко вдохнул и прошептал: — Теперь я это понимаю. Плохое суждение, он столкнулся с самым худшим из них. — Что я имею в виду, так это то, что тебе следует поговорить с ним, — сказала ему мама, вытирая слезы с его лица. — А теперь иди наверх и поспи чуть-чуть, поговоришь с ним утром. Шейн посмотрел ей в глаза, они были так похожи на те, которые он видел в зеркале каждое утро, и прикусил внутреннюю сторону щеки. — А что если он не захочет больше со мной говорить? — спросил он, наконец он смог высказать свои самые страшные опасения. — Не глупи, Шейн, — фыркнула мама, гладя его по лицу. — Если уж я предвзята по отношению к тебе, то Илья меня в этом побьет, — она покачала головой с улыбкой на лице. — Этот мальчик твой самый большой фанат. Небольшое рыдание вырвалось с губ Шейна, и мама притянула его к себе в объятия. Она держала его вот так: секунды, минуты, возможно даже года, но этого все равно было недостаточно. Шейн чувствовал, что в любой момент он просто может просочиться у нее сквозь пальцы, поэтому когда она попыталась отодвинуться, он лишь крепче в нее вцепился. — Ты меня так не обнимал с тех пор, как тебе исполнилось восемь, — сказала мама со слезами в голосе, она прижалась носом к его виску. Через секунду, она прошептала. — Все будет хорошо, малыш, — провела по его волосам. — Вы мальчики любите друг друга — а это самое важное. Шейн кивнул и вжался лицом сильнее в ее плечо. Он не знал, много ли его мама понимала в тот момент, могла ли она прочесть у него на лице его эмоции, в том, как он дрожал у нее в руках, но Шейн любил Илью. Так сильно, что сложно было описать и невозможно скрывать. Он просто не знал, хорошо ли это.

***

Илья не знал, что именно заставило его так чувствовать той ночью, но где-то между моментом, когда он ушел из дома и пришел сюда, он обнаружил, что достиг какого-то нового уровня усталости. Не физическое истощение, когда мышцы горели, а кости болели, и даже не ментальный перегруз, который наступал после недостатка сна, но что-то, что заставило его лежать пластом на рампе для скейтборда. Цементный холод касался его обнаженной шеи, под руками чувствовалась шероховатая земля. Жесткая лежанка для жесткого парня с жестокой судьбой. Если на него посмотреть откуда-то сверху, он знал, что выглядел бесчувственным. Так и ощущалась эта истощенность в конце концов, сердцебиение замедлялось, а конечности немели. Он будто бы плыл, реальность теряла свою материалистичность, и искаженные цвета отражались на Илье. Если взглянуть на него поближе, можно было увидеть его дрожащие руки, и подрагивающие линии лица, услышать отзвуки сердцебиения у него в горле. Как будто бы после всех этих месяцев бессонных ночей, после месяцев отсутствия каких-либо чувств, помимо всплесков ревности и ненависти к себе, он был готов спрыгнуть с этой самой рампы, на которой он лежал. Он сбоил, вот так он себя чувствовал. Глядя на тихое звездное небо, он слышал, как кровь шумела у него в голове. Лежа на цементе, он будто бы проваливался куда-то в трещины, его тянуло на дно. Он сбоил, так он думал, его костяшки пальцев будто покалывало от того, как он ударил Далласа по лицу, и от того, как рука Шейна затем поглаживала это место. Он вытащил зажигалку дрожащей рукой и поджег сигарету. Он вдруг задумался, сможет ли он еще когда-нибудь уснуть. Он не сможет. Не сегодня, по крайней мере, он знал это. Итак, когда он докурил сигарету и затушил бычок, а темное небо стало темно-фиолетовым, он поднялся на ноги и позвонил Кайлу и Светлане. Он сделал, потому что то, что произошло с ним зияло огромной причиняющей боль раной в его груди и он знал, что сможет вдохнуть еще раз, только если скинет балласт со своих плеч, если обличит это в слова. Фиолетовый стал серым, когда они встретились с ним на баскетбольной площадке. Ни запах утренней росы, ни то, что они появились тут так быстро, по одному его слову, не сняло тяжесть с легких Ильи. Он смотрел на то, как они подошли к нему и остановились около его ног. — Надеюсь, ты по делу нас сюда позвал, — пригрозила ему Светлана. — Доброе почти-утро, — добавил Кайл, подтягиваясь. И затем на Илью испытывающе уставились две пары голубых глаз. Прошла минута. Светалана сказала: — Выглядишь хреново. Илья усмехнулся и провел рукой по волосам. Вот почему сон был необходим, подумал он, потому что он как-то позабыл на секунду, каким человеком он был и перепутал себя с кем-то еще, кем-то, кто мог говорить о своих проблемах. На секунду, он подумал, что если кому-то расскажет об этом, то ему станет легче, чем если он постоянно будет слышать эти слова у себя в голове. Шейн поцеловал меня. Шейн поцеловал меня. Шейн поцеловал меня. — Слушай, я проснулась еще до рассвета, а ты нас выгнал всех с вечеринки поздно ночью, — начала жаловаться Светлана. Кайл уставился на него: — У меня завтра тест по литературе, мне нужно готовиться. Илья не ответил, его руки снова потянулись к зажигалке. Только с третьего раза у него получилось зажечь ее, и он сделал глубокую затяжку. Слова вырвались у него так же, как дым из его легких. — Шейн поцеловал меня. Обе пары глаз округлились от удивления. Глаза Светланы слегка расширились, а потом она озабоченно нахмурилась, Кайл же выглядел пришибленно. — Вау, — присвистнул он. — Поздравляшки. — Ох, Илья, — слова Светланы прозвучали одновременно с ее осуждающим покачиванием головы. В голосе было столько понимания и жалости, что Илье пришлось отвести взгляд и смотреть себе под ноги. — Что? — услышал он вопрос Кайла, чувствуя его взгляд на себе. Затем Кайл произнес. — О, нет, — за два быстрых движения он сократил расстояние между ними, приблизился к Илье и заставил его посмотреть ему в глаза. — Получается следующее, — сказал он. — Шейн поцеловал тебя и вместо того, чтобы, я не знаю, засосать его в ответ, ты тусишь тут в пять утра, блять, и выглядишь вот так вот дерьмово? — Кайл. — Нет, Света, — Кайл покачал головой. — Нет, Илья, — его глаза светились от злости. — Это вообще-то хорошо, это охуенно, что, блять, с тобой не так? Рука, в которой Илья держал сигарету, дрогнула. Прошло мгновение, прежде чем он услышал свой тихий ответ. — Он это не всерьез. — О, да ты что? — саркастично протянул Кайл. — Он сам тебе так сказал? — Он не всерьез, — повторил Илья. — Он что взял поцелуй назад? Оттолкнул тебя? Сказал, что перепутал тебя со своим парнем? — Кайл, — предупредила его Светлана еще раз. Кайл вздохнул, покачивая головой. — Ты говоришь о парне, в которого ты был влюблен всю свою ебанную жизнь, Илья, — сказал он ему. — Он тебя поцеловал, а ты себя ведешь так, будто тебе объявили смертный приговор. — Он был не в себе, ясно? — сказал Илья более уверенным голосом. Он бросил сигарету на землю. — Он запутался, и наверное напился, и еще он был расстроен по какому-то поводу и я... — он будто бы задохнулся. Я воспользовался этим. Он не смог выдавить из себя эти слова. — Илья... — прошептала Светлана. Илья склонил голову и смотрел на то как оранжевый огонек на окурке медленно затухает. — Майлс что-то ему сказал, и он был расстроен по этому поводу. Он... — Илья сглотнул, в горле пересохло. — У него есть Майлс. Ему пришлось моргнуть несколько раз после этих слов, чтобы навернувшиеся слезы не хлынули у него по щекам. Он посмотрел куда-то вдаль, на дорогу позади баскетбольной площадки, вид был неплохой. Тихий рассвет, и даже столбы электропередач выглядели красиво. Натянутые линии электропередач и оголенные провода. — А может нет. Он бросил взгляд на Свету. Она пожала плечами. — Парочка театральных ребят заняли туалет на первом этаже, поэтому я воспользовалась ванной Шейна. Я слышала, как они ругаются. Или по крайней мере они очень горячо спорили о чем-то. Я не знаю, о чем именно они говорили, но Майлс сбежал оттуда, будто с места пожара, — она встретилась с ним взглядом. — Мне кажется, они расстались. — Так еще хуже, — наконец сказал он. Теперь все стало понятно. Он попытался разжать челюсть, его мысли бешенно крутились у него в голове. Этот ублюдок бросил его на его день рождения. Они расстались. Майлс ранил Шейна, он не мог перестать думать об этом, его рука сжалась в кулак. Но Илья прямо-таки постарался стать первым во всем и смог ранить его еще сильнее. — Или Шейн расстался с ним, потому что он любит тебя, — сказал Кайл, пожимая плечами, когда Илья и Светлана посмотрели на него. — Так люди и делают, ты же знаешь? Целуют тех, к кому у них есть чувства. — Шейн не люб... — Илья прервал себя. — У Шейна нет ко мне никаких чувств, — сказал он. Он не мог. Илья не мог позволить себе даже задумываться о таком, самой очевидной правдой было то, что у Шейна нет к нему чувств. Не в этом смысле. — Ты такой тупой, — сказал ему Кайл. — Я уже устала от этого, — пробормотала Светлана. Это относилось к ним обоим. — Нет, это правда, — сказал Кайл. Он схватил сжатый кулак Ильи. Палец за пальцем, он разжал кулак, освобождая сжатую там зажигалку, затем похлопав по карманам джинс Ильи он нашел пачку и зажег сигарету. Илья молча смотрел на то, как он вдыхал дым. Голубые глаза встретились с глазами Ильи, и Кайл прошептал. — Майлс — это не Скотт, Илья. — Ты пьяный? — спросил Илья. — Ага, — сказал Кайл, кивнув. Затем его взгляд стал более интенсивным, но голос будто бы смягчился, когда он сказал. — Но ты понял, что я имею в виду. Илья почувствовал, как дрожь пробежала у него по позвоночнику. Он посмотрел куда-то вбок, затем наверх, на оранжевые полосы света на небе, которые делали его бледно голубым, и покачал головой. Кайл не понимал, что произошло прошлой ночью, он не видел четкие факты. И хотя он и пытался говорить с Ильей начистоту, в глубине души он был романтиком. Но Илья знал еще с того самого момента, когда Шейн коснулся его губ своими, что это была простая математика. Теперь зная, что Майлс порвал с Шейном, все стало еще легче. Шейн запутался, он пил. Ему разбили сердце и Илья просто был там, где не должен был. Теперь все было ясно. Какая-то его часть, где-то в подсознании, твердила о совершенно другом, но Илья был слишком потрясен, его эмоции были слишком обнажены, он не мог слышать это. Он слишком устал, слишком больно ему было, чтобы привести в порядок запутанный клубок своих мыслей. Он даже не был уверен, можно ли вообще назвать это мыслями — это просто нервные слова, которые резали его раз за разом. Шейн, Монреаль, Григорий. Линии электропередач. Эти чертовы провода, которые легко можно было подключить напрямую к своему дому, если ты был жаден, и легко можно было украсть чужую энергию, искру, хотелось им этого или нет. Шейн поцеловал меня, эхом пронеслось у него в голове вновь. И как же легко было бы просто поцеловать его в ответ, подумал он. И как сложно. — Некоторым из нас нужно в школу, — пробормотал Кайл минуту спустя, протягивая Илье его зажигалку обратно, вместе с пачкой сигарет. — Ты идешь? — спросил он Светлану. Светлана кивнула, хватая сумку и поднимая ее с земли, куда она ее бросила. — Я так разозлюсь, если ты все это похеришь, — сказал Кайл напоследок, прежде чем уйти. Светлана задержалась еще на одну секунду, тихо изучая лицо Ильи, а затем последовала за Кайлом. Илья глубоко выдохнул. А возможно это был беззвучный крик. Остаток дня он провел в гараже, хотя смены у него сегодня и не было. Его босс следил за ним, пока Илья передвигался по мастерской, но ничего так ему и не сказал. Илья был благодарен за это, потому что он не смог бы объяснить почему он чувствовал, что буквально, физически не мог пойти в школу. Работа — это хорошо. Работа не требовала мыслительного процесса, а Илье это и нужно было. Он даже не следил за временем, просто работал, и работал, и работал, пока работы совсем не осталось, и он не осознал, что находится возле умывальника в задней части мастерской. Комнатка была так себе, свет едва ли просачивался через окошко, наполовину залепленное газетой. Единственное, что освещало комнату — это экран телефона Ильи, который он держал в своей руке. Его разум возвращался к нему несколько раз за этот день. Возможно это было единственной вещью, о которой он мог думать. О том, как он отреагировал на поцелуй Шейна и как Шейн потом убежал. Ему нужно было сказать что-нибудь, но как и все в его жизни, даже идея о том, чтобы написать Шейну, превратилась в дилемму. То вранье, которое накопилось между ними было настолько глубоко вросшим в его существование, что первой его реакцией было беспокойство по поводу того, как грубо он повел себя вчера. Но паникующее выражение лица Шейна постоянно возникало у него в голове. Он наверное жестко психовал сейчас, Илья это знал. Шейн всегда так делал, брал на себя вину за все проебы Ильи. Этот поцелуй был его проебом, Шейн сделал это не всерьез, Илья это знал. Но он был трусом и боялся услышать эти слова от Шейна. Его палец завис над их последним разговором. Или скорее над несколькими сообщениями Шейна, которые он оставил без ответа на прошлой неделе. (05/04 18:13) Шейн: Прости, пришлось прерваться, Майлс пришел. (05/04 18:13) Шейн: Я все еще немного не в себе, но не переживай, хахах, все супер. (05/04 18:14) Шейн: Напиши мне, как только получишь письма тоже, хорошо? Илья вздохнул. Ага, простым прости тут не отделаешься. Он запихнул телефон поглубже в карман брюк и подошел к раковине. У него заняло какое-то время, чтобы отмыть руки, ладони, лицо. Когда он поднял голову и увидел свое отражение в зеркале впервые за этот день, он удивился. Не потому что у него было что-то не так с лицом, нет, потому что он выглядел так нормально. Он предполагал, что после прошлой ночи что-то в нем поменяется. Что поцелуй Шейна оставит на нем физический штамп, на его лице, но нет, но выглядит также, как и обычно. Плохое освещение подчеркивало недостаток сна, его лицо было слишком бледным, глаза опухли, а на подбородке пробивалась щетина, но это все еще был Илья. — Эй, пацан, — позвал его босс, когда он вернулся в мастерскую. Илья увидел, что у старика на лице сияла ухмылка. — Тут с тобой хотят увидеться. Он склонил голову, и Илья проследил за ним взглядом. Светлана подняла руку, стоя у двери. — Иди, — хмыкнул старик. — Не заставляй девушку ждать. Если бы это было так легко, подумал Илья, кивая и подходя к двери. — Хей, — сказал он. — Ты чего это тут? — Пришла тебя забрать, — пожала плечами Светлана. Илья приподнял бровь. — И куда мы едем? Она хитро улыбнулась ему. — На свидание.

***

Шейн прекрасно понимал, что Илья не появится тут, раз уж даже Шейн еле притащился в школу на следующий день. Спустя всего лишь несколько часов того, как он плакал в объятьях своей мамы. Он знал, что Ильи в школе не будет, потому что он и так едва ли ходил в школу последние несколько месяцев, так еще и Шейн просто ебейше облажался прошлой ночью. Поэтому когда он сел на свое место в классе по географии, на котором они были вместе, в его животе ворочалось тяжелое чувство не от страха, что Илья появится в кабинете. Все было от того, что он не знал, когда им удастся поговорить и насколько ему придется вырвать свое сердце из груди во время этого разговора. По крайней мере его разум был занят, сказал он себе, пытаясь слушать жужжание лекций весь день. Он был перегружен мыслями весь день, пока имя Ильи не стало каким-то глухим откликом, и он не смог соврать Роуз о том, что он был так расстроен из-за Майлса. Он смог удержать всю эту трясину своих эмоций глубоко внутри, под поверхностью. Необходимая мера после того, как он обнажил свою душу прошлой ночью. Но школа не длилась вечно, и когда день начал подходить к финишной черте, Шейн вновь оказался один в своей комнате. И глухой отклик превратился в настоящую боль в его голове, и пока он пытался заглушить это, занять себя чем-нибудь, чем угодно, лишь бы не погружаться в эту всепоглощающую тишину, он все же не смог удержать это под контролем. Он балансировал на краю, лежа у себя в кровати, глаза уставились в потолок. Он не был на краю истерики — хотя до нее и было недалеко — но он был готов вот-вот совершить еще одну глупость и позвонить Илье. Он хотел этого, ему было необходимо услышать голос Ильи прямо сейчас. Поговори с ним, сказала его мама, и позвони ему прямо сейчас, голосил его разум, но он трусил каждый раз, когда его рука тянулась к телефону. Он просто не был уверен, осталось ли у него хоть сколько-то смелости. Его как-будто лишили какой-либо храбрости, просто раз и все, он остался пуст, после того прыжка веры, который он совершил прошлой ночью. Его нерешительные пальцы крутили телефон у него в руках. Он остановил себя и нашел имя Ильи. Затем он крутанул телефон еще раз. Поворот, стоп. Поворот, стоп. Он не знал, как близко он был к тому, чтобы убедить себя, когда имя Ильи засветилось на экране. Он подскочил на кровати. И неуверенно ответил: — Илья? В трубке был статический шум. Затем раздался знакомый голос Ильи. — Привет. — Привет, — выдохнул Шейн, ненавидя то, каким дрожащими вышли эти два слога. — Я как раз собирался звонить тебе. — Да? — спросил Илья. — Да. Повисла тишина, и Шейн сжал телефон крепче в руке. Как будто он мог слышать что-то, хотя Илья и не говорил ничего. В помехах, в его тихом дыхании, Шейн мог бы найти успокоение, в котором нуждался — что Илья не ненавидел его, что он не звонил ему, просто чтобы перерезать последнюю соединяющую их нить. Но все, что он слышал, было его собственным сердцебиением, звук раздавался у него в ушах. Он сглотнул, пытаясь подавить его, и попытался заговорить: — Илья, я... — Помнишь, когда нам было лет по девять и я взял тебя на слабо и потащил тебя вниз по ручью вместе с собой? Шейн приподнял брови. Ручей отходил от реки в нижнем течении, и в нем было больше глины и перегноя, чем воды. Ручей изгибался и уходил куда-то вглубь леса, который окружал город. Не очень приятное зрелище, да и рядом с ним прогуляться было не очень-то приятно, ручей выступал главной локацией во всех страшилках, которые местные девятилетки рассказывали друг другу. Он помнил этот день, они тогда шарахались возле ручья, не предупредив родителей. Просто не понимал, к чему ведет Илья. — Это когда ты заявил, что можешь пройтись по гигантскому бревну, подскользнулся и упал, поранив свои колени? — спросил он Илью. — К чему ты это? — Да ни к чему, — тихо ответил Илья. — Просто думал об этом. И в этих словах Шейн услышал невыразимую усталость. Он прислонился к изголовью кровати, думая о том, спал ли Илья прошлой ночью. Ему было интересно, где он был, где он сейчас. Как он себя чувствовал, о чем думал? Как он выглядел сейчас? Бледным и опухшим, или просто уставшим? Это просто смешно, сказал себе Шейн, пытаясь представить перед глазами лицо, которое он видел всего несколько часов назад, лицо, которое он видел всю свою жизнь, и чувствуя тоску и тяжесть, как будто бы что-то перехватывало его горло. — Ты тогда назвал меня нытиком, взял на слабо, чтобы я нарушил правила вместе с тобой, — сказал он Илье, чувствуя как губы изгибаются в ностальгической улыбке. — Так что, поделом ты тогда упал. Илья усмехнулся — Шейн услышал хмыканье в трубке, хотя ему хотелось, чтобы смех Ильи разразился во всю. — Ты меня тогда держал за руку всю дорогу домой, как будто боялся, что я в обморок свалюсь из-за разбитой коленки. — Я тогда только-только узнал, что люди умирают от потери крови, — сказал Шейн, обнимая подушку. Он оперся щекой о подушку, чувствуя что улыбка у него становится шире. Это как будто бы было миллион лет назад, когда они были совсем крошечными. Его маленькое сердечко тогда буквально трепыхалось в груди, он боялся, что Илья серьезно пострадал, а маленькая рука сжимала ладошку Ильи. В то время как Розанов притворялся, что ему было не страшно, хотя в глазах у него блестели слезы. — Ты тогда заставил меня поклясться, что я никому не скажу, что ты плакал. — Ну, — голос Ильи был тягучим, словно мед. — Мне нужно было соответствовать своей репутации. Шейн рассмеялся. — Какая еще репутация может быть у девятилетки? — Я тебя умоляю, — ответил Илья, можно было буквально услышать, как он закатывает глаза. — Не веди себя так, будто бы ты не в курсе иерархии школьной игровой площадки, — он вздохнул, глубоко и тяжело, и затем добавил. — И ты никому не сказал, что это я тебя туда затащил. — Я не хотел, чтобы тебе влетело, — признался Шейн. Он тогда еще этого не понимал полностью, потому что Илья постоянно во что-то ввязывался, и на его теле постоянно были синяки, но Шейн знал, что нужно было молчать, когда увидел его слезы. Он со стыдом и чувством вины вспоминал сколько же раз он пропускал все эти мелочи мимо, сколько же царапин и отметин на Илье были результатом того, каким сорванцом он был, а сколько остались от Григория. Это было постоянное напоминание о том, что любить Илью было недостаточно. Все будто бы висело на волоске, готовом оторваться в любой момент. — Илья, я... — хотел начать он, но слова застряли у него в горле. Ни с того, ни с сего глаза стали гореть, а кожа была будто натянута. Пожалуйста, подумал он, будто бы молясь, а Шейн никогда не молил. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Ему отчаянно нужен был Илья сейчас. — Прости меня, я не хотел на тебя так набрасываться, я просто... — он поперхнулся, слова были окрашены сожалением. — Просто я так расстроился, и Майлс со мной расстался, и я... Он прервался, пытаясь сделать вдох. — Шейн... Он ощущал себя полностью обнаженным, нервы оголены, он был близок к панике. Илья бы ускользнул у него из пальцев, если он сейчас не скажет правильную вещь. А то что было правильно — это не то же самое, что правда. Я хотел поцеловать тебя прошлой ночью, и, может, каждую ночь с того дня, как я узнал, что такое поцелуи вообще — вот что было бы правдой. И Илье нельзя было это слышать. — Клянусь, — сказал он вместо этого, заклиная свои чувства, чтобы они не вырвались наружу. — Я клянусь, это ничего не значило, — соврал он. Прошло несколько мгновений и статический шум в ушах стал громче. Шум и его дыхание. Шейн бы решил, что связь оборвалась, если бы не этот шум, который заполнял его уши и перехватывал воздух в горле и в легких. Он не мог дышать. Потом Илья прошептал: — Я знаю. У Шейна будто бы груз упал с плеч, из глаз наконец полились слезы. — Илья, — задыхался он. — Эй, нет, нет, — мгновенно послышался голос Ильи, намного ближе, будто бы он притянул Шейна в объятья, как будто он был рядом. — Нет, я знаю, ладно? Я знаю, и мне тоже очень жаль, прости. Я не хотел так реагировать. Тебе не о чем переживать. — Ты мой лучший друг, и я... — Шейн оборвал себя, ненавидя то, как несвязно звучали его слова. Он ненавидел это, ненавидел плакаться Илье, но он не мог ничего поделать, хныканье все продолжалось. — Эй, не плачь, пожалуйста, — сказал Илья, он звучал так знакомо и успокаивающе, что Шейн наоборот начал плакать еще сильнее. — Не надо плакать, ладно, и нахуй Майлса. Он тебя не заслуживал, — разгоряченно сказал Илья. — Он не заслуживал и волоска у тебя на голове. Шейн вновь почувствовал эту вспышку гнева, на этот раз в отношении Ильи. Потому что как Шейн мог не быть влюбленным в Илью, когда Илья всегда был словно бальзам на его раздраженные нервы? Ничего удивительного в том, что он решил, будто бы Илья тоже в него влюблен, ведь он всю их жизнь говорил ему подобные слова. Но он не был влюблен в него, напомнил себе Шейн, прикрывая глаза рукой. Илья его не любил. Это была неприкрытая ничем правда — Илья никогда не полюбит его, не так, как ему хотелось бы, никогда, и это нормально. Шейн повторял это про себя словно мантру. Это нормально, нормально, нор-маль-но. Ему просто нужен был его лучший друг и все — это нормально. — Ты можешь... — он шмыгнул, делая глубокий вдох. — Ты можешь сегодня придти с ночевкой? Его слова звучали жалко, с мольбой, он это понимал. Он буквально умолял, но в ответ получил только тишину. Он уже не мог взять слова обратно. Потом Илья ответил. — Прости, я не в Сноубери. Я, эм, в городе, — добавил он. — Со Светланой. — Оу. Шейн выдохнул. Да, теперь-то все было понятнее. Теперь все стало понятно. Он почувствовал, что свежая порция слез потекла у него по щекам, а горло снова сузилось. У него наверное было обезвоживание, после всех этих слез. Он попытался сглотнуть, вернуть какую-то влагу в горло, но не мог ничего поделать со своими рыданиями. — Эй, я сказал никаких слез, — сказал ему Илья, как будто бы он видел, как слезы капают на подушку. — Ты там все еще плачешь? — Нет... — покачал головой Шейн, но его голос звучал глухо. Он шмыгнул, потер свой отекший нос и схватил салфетки с прикроватного столика. Он больше не плакал. — Знаешь, что тебе надо сделать? — спросил Илья, когда Шейн промокнул глаза салфетками. — Тебе нужно чекнуть второй ящик твоего стола. Шейн нахмурился, но шмыгнув носом, он встал с кровати. Два шага до его стола и он выдвинул ящик. Он выпустил грустный смешок, увидев свой проверенный временем подарок на день рождения. Нужно было и самому догадаться. Илья же сказал, что он не забыл. — Мне его сейчас съесть? — спросил он, присаживаясь на стул рядом и беря в руку Сникерс. — Это поднимет тебе настроение? — Да, — кивнул Шейн, сжимая подарок в одной руке. Он оперся виском о стол, придерживая телефон рукой у другого уха. Шейн посмотрел на ночное небо из окна. Этого должно быть достаточно, не правда ли? Раз уж Илья не забыл про его день рождения, ответил на его звонок и оставался с ним. — Пожалуйста, приходи ко мне завтра, — прошептал Шейн, надеясь, что этого будет достаточно. Новая мантра. Этого должно быть достаточно. — Или когда будешь готов, — сказал он. — Мы поговорим. — Окей, — послышался шепот Ильи в ответ. — Мы поговорим. Было бы так легко это сказать, прямо сейчас. Я тебя люблю. Слова жгли губы Шейна, крутились на кончике его языка. Я тебя люблю. Это было невозможно, но Шейну нужно было каким-то образом избавиться хотя бы от части давления, иначе его легкие бы взорвались. Он сказал другую ужасную вещь. — Я по тебе скучаю. Он сглотнул и задержал дыхание. Спустя несколько мгновений Илья ответил: — Я тоже по тебе скучаю. Одинокая слеза упала на поверхность стола Шейна. Илья это не мог услышать. Это была горькая, безмолвная, последняя слеза, которую мог позволить себе Шейн. Этого будет достаточно, сказал он себе в очередной раз. Он притворится, что этого достаточно. Если Шейн в девять лет, мог притвориться, что это не Илья притащил его к тому ручью, если Шейн в двенадцать мог притвориться, что Илья не плакал во сне, если Шейн в шестнадцать мог притвориться, что слова отца Ильи и поломанный нос Ильи никак не были связаны, то Шейн в восемнадцать мог притвориться, что не был влюблен в Илью. Шейн сделает что угодно ради Ильи. — Не буду тебя задерживать, — пробормотал он, глупо радуясь тому, что слова прозвучали нормально, что его голос не сломался. — Шейн, — позвал его Илья, его голос звучал будто бы глоток свежего воздуха. — Ты и я. У нас всегда все хорошо, понятно? — его голос стал очень тихим. — И я не хочу, чтобы что-либо могло поменять это. Шейн закрыл глаза, кивая. Да, он прекрасно все понял.

***

Илья сбросил звонок. И затем ударил телефоном по лбу. Три сильных удара прямо в центр его мозга, чтобы было больно. К сожалению, было не так больно, как от этого разговора. Я клянусь. Он потер ладонью лицо, отодвигаясь от кирпичной стены. Я клянусь, это ничего не значило. Он толкнул заднюю дверь бара. Его поприветствовал хохот и громкие голоса, слишком уж громкие для вечера понедельника. Он пробежался взглядом по обстановке, но будто бы ничего не видел перед собой — все было будто бы в тумане. И в буквальном, и в переносном смысле, так как в воздухе висел дым, а Илья не мог сосредоточить ни на чем свое внимание. Все его чувства будто бы затупились, реакция была какая-то отсроченная, а все мысли были сосредоточены лишь на одном. Приходи завтра. Я скучаю по тебе. Он обнаружил Светлану, сидящей облокотившись на бар; бармен готов был перелезть через стойку и упасть прямо к ней в объятья. К счастью, на этот раз у нее в планах не было импульсивных татуировок, но было соблазнение бармена, так как и она, и Илья, к сожалению, забыли свои удостоверения личности дома. Ах как жаль. Так что, нажраться. В ее планы входила выпивка, и Илья был очень этому рад. Фантастическое решение. Ухмылка бармена немного спала, когда Илья сел на свободное место рядом с ней. Светлана не обратила на него внимание, она просто улыбнулась и наклонилась ближе к бармену. — Итак, я и мой приятель, — сказала она, специально выделяя последнее слово. — Нам нужно будет восемь шотов. Нет, десять. Давайте десять, — она сверкнула ослепительной улыбкой. — Пожалуйста? Дурацкая улыбка бармена вновь вернулась, но затем он немного напрягся. — Вам точно больше девятнадцати? Светлана склонила голову. В ее глазах горел огонь, когда она спросила: — Я что, похожа на ребенка? Бармен встрепетнулся и побежал делать их напитки. Илья закатил глаза. — Десять? — спросил он. — Я думал, мы с тобой будем только вдвоем. — Так и есть, но лично вот я собираюсь выпить много, — Света повернулась и улыбнулась ему. — Парень, с которым я пришла на свидание, вот-вот расплачется и начнет жаловаться по поводу своей безнадежной влюбленности. Илья хмыкнул и уставился в другой конец бара. Вокруг них звучали восторженные восклицания, они то нарастали, то стихали, будто бы волна, повсюду слышались чоканье бокалов и всплеск выпивки. Ему пришлось закрыть глаза и потереть виски. Бармен принес им их шоты. Светлана схватила один и чокнулась с Ильей. — Я говорю это со всей любовью, — сказала она. — Но выглядишь ты хреново. Илья бросил на нее взгляд искоса, пальцы закрывали его лицо. — Я вчера почти не спал. И за ночь до этого тоже. — О, да ты что? — улыбнулась Светлана. — Всю ночь думал о том, как Шейн тебя поцеловал? Илья уронил ладони на колени. Он взял один из шотов и выпил его, даже не чувствуя вкуса. Когда проводишь всю свою жизнь так близко с кем-то, есть вещи, которые ты просто знаешь, ты не помнишь даже как узнал о них, ты просто знаешь. Например то, как звучит дыхание этого человека. Или как чувствуется их кожа. Или как их запах растворяется в парфюме, который они наносят на себя. Илья знал Шейна лучше, чем большинство других людей; его попытки игнорировать это всегда оказывались безуспешными. Но вот поцелуй, поцелуй все менял. Ты никак не можешь узнать это, не поцеловав человека на самом деле — как сбивается его дыхание. А прикосновение к этому человеку будет ощущаться будто бы прикосновение к раскаленному железу, обжигая кончики твоих пальцев. И запах, запах никогда бы не превратился во вкус, без поцелуя. Илья много о чем думал прошлой ночью. Это ничего не значило. В этом было какое-то меланхоличное спокойствие. — Ты знаешь же да, что это хорошо? — Светлана толкнула его своим коленом. — Кайл не ошибался. Я имею в виду, он был немного агрессивен, но ты же знаешь, у него свои проблемы со всей этой хренью. Он и сам влюблен в своего лучшего друга. Илья хмыкнул. — Прошли уже годы. Ему нужно наконец оставить Кипа в прошлом. Илья натянуто улыбнулся, и неуверенная улыбка появилась на губах Светланы. Он рассмеялся, она тоже рассмеялась. Затем его грудь затряслась от громкого жалкого смеха. Звучало больше похоже на истерику, его тело будто бы билось в конвульсиях. Он еще даже не напился, но думать связно он не мог, пока они со Светланой хохотали. Какая-то группа друзей в углу тоже разразилась смехом, вторя их голосам. Было похоже, будто бы весь мир над ним смеялся. Он не знал точно, что такое трагикомедия, но он подумал, что видимо это было что-то похожее на нынешнюю ситуацию. — Но я реально так думаю, Илюша, — выдавила из себя Светлана, отсмеявшись. — Это не как у тебя с Шейном. Я думала, что ситуации ничем не отличаются, но теперь мне стало все ясно, — ее рука очень мягко коснулась его плеча. — Илья, он же тебя поцеловал. Улыбка Ильи мгновенно пропала. — Это было не всерьез. — Перестань, — сказала Светлана. Илья потянулся еще к одному шоту и залпом его выпил. Он уставился куда-то вдаль, во рту горело из-за водки. — Ты знаешь, что я ему сейчас звонил, да? — спросил он спустя мгновение, шмыгая. Ему пришлось позвонить Шейну, пока он не напился и не забыл. Или еще хуже было бы, если бы он позвонил ему после того как напился. Ему нужно было услышать его голос, услышать, как он плачет и сказать ему те слова, которые нужно были Шейну. Ему было нелегко говорить это, но Шейну было бы намного хуже, если бы он не соврал и не уверил бы его, что все в порядке. — Он мне прямо так и сказал. Что запутался, что расстроился из-за того, что Майлс с ним расстался, — Илья покачал головой. — Он не имел это в виду. Светлана ничего не говорила минуту, обводя пальцем ободок стакана. Затем она фыркнула. — А ты и рад, не правда ли? Илья облизал губы. — Я не понимаю о чем ты. — Ты несешь хуйню, — сказала Света, рассмеявшись. — Слушай, — сказал Илья, поворачиваясь к ней. — Ты не знаешь Шейна так, как я его знаю, ясно? Шейн искренний, он честный. Он... — Илья тяжело вздохнул. — Я не знаю, он стоит на своем. Поэтому если бы он реально хотел меня поцеловать, он прямо так и сказал бы. Послышалось очередное восторженное улюлюкание. На этот раз ему будто бы нож в голову воткнули. — Ага, я не знаю Шейна, — сказала Светлана. — Но знаешь, что я знаю? Все эти мелочи, которые ты мне рассказал о нем. И если все это сложить вместе, то звучит так, будто бы он любит тебя и заботится о тебе. Так сильно, Илья. Поэтому, ты не думаешь, что он просто психанул и соврал тебе, потому что не хочет тебя потерять? Илья потянулся за следующим шотом. — Он бы так и сделал, — сказала Светлана. — Я думаю, он бы на многое ради тебя пошел. Он выпил шот, алкоголь обжег его горло. В этом-то и проблема, хотелось сказать Илье. Ему не нужно этого делать. Его мысли вновь вернулись к ручью. Маленький Шейн Холландер, обманувший взрослых, уши у него покраснели, когда он врал, а глаза были широко открыты, и он даже не понимал, что Григорий все равно накажет Илью за тот раз. Странное воспоминание он выбрал для фиксации. — Ты и сам это знаешь, да? — продолжала Света. — Это тебя и убивает. Все остальная херня — Майлс, растроенный Шейн, запутавшийся Шейн — это все просто отговорки, — она посмотрела на него, действительно посмотрела на него. — На самом деле ты думаешь, а что если он действительно хотел этого. В глубине бара, послышался всплеск стаканов со льдом, кто-то уронил свой бокал. Дыхание Ильи застряло у него в легких, в глазах горело. — И одна лишь мысль об этом тебя пугает до чертиков. Картинка, которая вертелась у него где-то глубоко, вдруг снова всплыла на поверхность. Она не была страшной — нет. По крайней мере не поначалу. Не тогда, когда это просто была какая-то мешанина, как он целует Шейна или Шейн целует его. Бесконечные поцелуи, неизменно нежные и искренние поцелуи, которые Илье не придется считать на пальцах. Мешанина всяких мелочей, таких как просыпаться рядом с Шейном, ложиться спать вместе с Шейном, он, принадлежащий Шейну, и Шейн, принадлежащий ему. Илья потратил годы на то, чтобы пытаться игнорировать все эти бесконечные картинки в голове, и после той ночи ему стало еще сложнее это делать. Позволять себе мечтать о таком — это лишь понапрасну питать надежду, и Илье это было совсем не нужно. Потому что надежда рождала что-то такое, что близко находилось к его сердцу, и пришлось бы даже дышать с осторожностью, лишь бы не разрушить это хрупкое чувство. И то, как он лелеял бы эти мысли, превратилось бы в обузу. А обуза стала бы неподъемным бременем, потому что реальность редко соответствовала этим мимолетным образам. Бармен вернулся обратно и попытался пофлиртовать со Светланой. Она так на него зыркнула, что он поспешил убраться в другую сторону. Звуки голосов становились то громче, то тише, гул поднимался, накрывал с головой. Илья чувствовал, что начинает пьянеть. И все равно, он не был уверен, было ли его безмолвие связано с водкой, действительно ли из-за этого ему было сложно пошевелить языком и сказать что-то. Или все дело было в невероятной усталости. Или это все из-за того, что Илья так и не научился говорить. Он всегда был болтливым, ему всегда было что сказать, и всегда он понимал, что если он скажет об одной вещи, то остальные так и останутся невысказанными. Его слов на английском ли, на русском ли — всегда было недостаточно. Ему будто бы устанавливали лимит по времени, или же он просто так и не научился высказываться. — Ты знаешь, что это я ее нашел? — попытался сказать он, потому что ему нужно было хоть что-то сказать, ради собственного спокойствия. — Маму. Ведь все в итоге всегда сводилось к этому, не правда ли? Фрейд бы с ним очень плодотворно поработал. Света покачала головой. — Никто не знает. Ну, может только Шейн. Я знаю, я ему выболтал тогда все, когда мы с ним впервые поговорили после того как она... — он остановил себя, позволив себе глубоко вздохнуть. — Ну как бы, это уже тыщу лет назад было, и мы с тех пор не говорили больше об этом. Поэтому я не знаю, понимает ли он, — он посмотрел на Светлану и затем вновь перевел взгляд на шоты перед собой. — Все тем утром теперь будто туманом заволокло, но ты знаешь, что я никак не могу забыть? Как я думал, что не хочу ее оставлять. Я имею в виду, это же вообще безумие, мне было двенадцать. Я ничего не мог сделать, но то что мне пришлось оставить ее тем утром... — водка блестела под лампами бара, будто бы отображая солнечные лучи, которые касались ее кожи тем утром. — Я себя чувствовал таким виноватым очень долгое время. Признание, наконец-то высказанное вслух, будто бы перекрыло доступ к кислороду в горле Ильи. Он выпил снова, пытаясь ослабить хватку. Он помнил еще несколько вещей. Как он разозлился на Андрея за то, что тот пытался оттащить его от их мамы. Как он взбесился на Григория за то, что он довел ее до состояния беспомощной, депрессивной оболочки. Даже мимолетные мгновения злости по отношению к его матери за то, что она бросила его. Они все еще жили у него в голове. Он вырос, Григорий стал злее, Андрей вообще превратился в черти что, а эмоции Ильи поменялись, стали более сложными, но сама основа их осталась вместе с ним. Но чувство вины никуда не делось, оно не поменялось, все еще жило и процветало. Он знал, что это было нелогично, он был ребенком, наивным и покалеченным, но он все еще ощущал, будто бы это была его вина. Он не мог остаться с ней, и он не мог остановить ее. — Не то, чтобы я притворяюсь, будто бы ничего не произошло, Света. Или знаешь, что я не такой, как ты говоришь, — травмированный. Разъебанный. Он не смог выдавить из себя эти слова, слишком сложно это сейчас. Он не знал, как выразить свои эмоции. — У меня просто нет сил на то, чтобы с этим разбираться, — пробормотал он. — У меня есть только Шейн, — и не смотря на комок в горле он смог прошептать. — И я не хочу его оставлять. В глазах Светланы светилась доброта, она всегда хорошо к нему относилась. — Но? — спросила она тихо. Но он уже и так многое у него отнял, и он отнимет еще столько всего. Но Шейн заслуживает лучшего — лучшего друга, лучшего спутника, который не зависел бы от него до такой степени. Но Илья был эгоистичным ублюдком, и он знал, что если он продолжит наслаждаться Шейном, он проглотит и выплюнет его. И куда потом идти Илье? Он выпил свой последний шот. — Но потерять его я боюсь еще больше. Они стихли после этого, и Илья слышал лишь белый шум. Он знал, что вокруг них царило веселье, он знал, что где-то там звучала музыка, а бармен болтал с кем-то неподалеку, но все, что слышал Илья, — это гудение. Боковым зрением он заметил, что Светлана залпом выпила один шот. — И что дальше? — спросила она спустя минуту. Илья посмотрел в ее голубые глаза, они так отличались от темных глаз, которые он любил, похожих на ночное небо и миллион звезд. — В последний раз, когда я говорил с твоим отцом, я не отказался, — сказал он ей. — Ну ты и не согласился, — ответила Света, и Илья услышал в ее ответе, что она поняла, о чем он думал. — Он сказал, что ты сам не знаешь, чего хочешь. Он кивнул. Он действительно не знал. Видеть Шейна с Майлсом было тяжко. Знать, что всегда будет какой-нибудь Майлс было еще тяжелее. Но поцелуй Шейна перевернул все и вытащил на поверхность настоящие причины, по котором Илья не мог поехать с ним. Если Шейн действительно хотел поцеловать его, на что крошечная часть Ильи по-идиотски надеялась, это было бы еще хуже. Это только дало бы Илье еще одну возможность выжать Шейна, пока Шейн не начнет его ненавидеть. Пока те яркие и образы поцелуев не разгорелись ярким пламенем, пока нить, связывающая их вместе не оборвалась окончательно, ему нужно было это прекратить. Пока Илья не потерял Шейна навсегда. Как и дыхание Шейна на его щеке, тепло Шейна под его ладонями, вкус Шейна на его языке, поцелуй все ясно обозначил. Илья был слишком больным, слишком зависимым, слишком проблемным, чтобы оставаться с Шейном. И что дальше? — А в Бостоне хорошо? — спросил он, думая о световом загрязнении. Думая о звездах и веснушках, и глазах, похожих на полуночное небо. Если все это оставалось на месте, все еще ярко сияло, все еще заряжало энергией, все еще принадлежало Илье каким-то образом, с ним все будет в порядке. Светлана не выглядела удивленной. Она не сказала ничего вроде "Сейчас, Илья? Ты все решил только сейчас?" Она просто покачала головой. — Ты же знаешь, я предложила тебе это, просто чтобы у тебя было что-то свое. Но теперь кажется ты отталкиваешь от себя что-то лучшее. Илья пожал плечами. — Я подумал, что твое предложение все еще в силе. Глаза Светланы изучали его, и Илья представил себе, что она видит перед собой. Уставшие глаза, сломанные изгибы, фальшивая нормальность, как будто бы это не убивало его изнутри. — Так и есть, — сказала она в конце концов. — Я просто не хочу, чтобы ты принял неправильное решение из-за того, что ты боишься. Все было нормально. Илья и раньше боялся. Он был высоким ребенком и никогда никуда не вписывался, никогда не был уверен в себе, у него не было твердой земли под ногами. Он подскальзывался на бревнах и падал с крыш, и цеплялся за Шейна слишком навязчиво. — Так будет лучше, — сказал он. — Просто немного дистанцируемся, пока я... Что? Пока он не упрочит положение? Пока не забудет Шейна? Ничего из этого не звучало правдоподобно. По крайней мере, пока он не перестанет так хуево себя чувствовать, надеялся он. Пока он не перестанет брать, брать и брать что-то у Шейна. Пока то, что было между ними не превратится в несколько встреч в год, несколько звонков, и мысль об этом не перестанет убивать Илью. Это было лучше, чем потерять Шейна полностью, сказал он себе. Он знал, что это было верным решением. Лучше уж довольствоваться объедками, чем вообще ничем. Нужно ослабить петлю, пока она не порвалась. Это звучало логично. — Ты реально тупица, Илья Розанов, — сказала ем Светлана, махая рукой бармену. — Абсолютный, настоящий кретин. В глаза Ильи будто бы насыпали песок, а дыхание стало поверхностным. Он ощущал себя абсолютным, настоящим кретином, рассмеявшись. Светлана шлепнула его по руке, бармен сделал им еще несколько напитков, и Илья почувствовал, что впервые за несколько лет расплачется, когда группа друзей в углу рассмеялась вновь.

***

По четвергам проходили встречи учеников со школьными консультантами, из-за чего Шейн уходил из школы попозже и более уставший, чем обычно. В этот четверг он особенно чувствовал, будто бы на нем была вся тяжесть бытия. Последние дни тянулись будто бы несколько лет, он скучал по Илье — знал, что он увидит Илью — и это чувство вызывало тошноту. Харрис все вещал ему что-то на ухо, когда они вышли из здания, и это никак не помогало. — Я оставил свой велик вон там, — в итоге сказал ему Шейн, прерывая увлекательную историю о дистилляции яблочного сидра, но он вообще не почувствовал себя плохо от того, что прервал друга. Харрис, как обычно дружелюбный, просто ухмыльнулся и поспешил к своему пикапу. Наконец, оставшись наедине с собой, Шейн позволил себе глубоко выдохнуть, чего он не делал весь день. Он провел рукой по лицу, поворачиваясь по направлению к своему велосипеду и вдруг споткнулся. В то же мгновение беспокойство его удвоилось, даже утроилось. Возле велосипедной парковки на другом конце дороги стоял Григорий Розанов и ждал чего-то... Судя по всему, ждал он Шейна. В мыслях Шейна пронесся миллион причин, почему он там находился. Он был вообще не к месту там, совсем не вписывался, выводил из себя, но ошибиться он не мог. Григорий Розанов так выделялся, что Шейн узнал бы его в любой обстановке, как будто бы все инстинкты кричали ему об опасности. Илья, подумал он внезапно. Что-то произошло с Ильей? Из-за этой мысли его ноги понеслись вперед быстрее. Он мог бы пойти другим путем и оставить свой велик, но не мог оставить это незамеченным. Вдруг с Ильей действительно что-то произошло? Ему нужен был ответ на этот вопрос. Беспокойство немного ушло, когда Григорий спросил у него. — Где он? Факт того, что он не знал, успокоил Шейна, но мысли теперь лишь сильнее взбаламутили его внутренности. Он не хотел говорить с этим мужчиной. Он просто хотел забрать свой велик, ему нужно было поехать домой и дождаться, пока Илья вернется. Но присутствие этого человека — никакого движения, никаких действий — ощущалось словно стена между Шейном и его выходом оттуда. Он сжал челюсти и уставился себе под ноги. — Где кто? — Не веди себя, как будто не догоняешь, пацан, — сказал Григорий. Он звучал спокойно, но за этии словами, Шейн слышал рычание. Спящий зверь. — Где он? Такой мужчина, как Григорий Розанов — на голову выше любого, с авторитетом, будто бы у какого-то божества — требовал от тебя смотреть на него. Поэтому Шейн посмотрел. Он наклонил голову назад и встретился с ним взглядом, уставившись на это лицо. Он даже слегка удивился тому, как по-обычному выглядел мужчина перед ним. Не было похоже на те ужасные картинки, которые Шейн представлял себе, когда был ребенком, смешивая в голове обрывки мужчины и страх Ильи, который он ощущал и сам. Григорий Розанов выглядел как человек, не человечно и не жизнерадостно, а как старый и полный ненависти человек. В нем не было ни капли Ильи, осознал Шейн. И не из-за отсутствия кудрей или похожих на мед глаза — обе эти черты Илья унаследовал от матери — и не потому что челюсть у него была шире, а нос ровный — ему-то нос не ломали. Нет, дело было в отсутствии тепла. Никакого света. В нем не горел огонь. — Я не знаю, — ответил ему Шейн. Каким-то образом осознание того, что это просто мужчина — мужчина, который причинил боль Илье — заставило его с легкостью посмотреть в светлые глаза. Которые сузились после ответа Шейн, его губы превратились в тонкую линию. Он не нахмурился, и не был удивлен. — Он прячется, да? — спросил он. — Он прекрасно знал, во что ввязывается, когда устроил драку с мальчишкой Кентом. — Илья ничего не начинал. — Ему прямо-таки неймется, обязательно нужно вести себя как идиот. Обязательно нужно относиться без уважения ко всему, что я ему говорю. Эгоистичный, неблагодарный пацан. Если бы не вздувшаяся вена на шее, Шейн бы не увидел кипящую злость, кроющуюся за этими словами. Ему стало плохо, из-за этого он сам был готов загореться от ярости, которая опалила его внутренности. Эгоистичный? Эгоистичный? Ему хотело выплюнуть эти слова. — Мне можно пройти к моему велосипеду? — спросил он вместо этого, колючая проволока, будто бы обмотала его горло, впиваясь все глубже шипами после каждого слова. — Пожалуйста? Григорий никуда не отодвинулся, не отвел взгляд. Он уставился ледяным взором на лицо Шейна. — Ты же умный, Шейн, не правда ли? — спросил он минуту спустя. — Немного наглый, прямо как твоя мать, — его губы изогнулись в кривой улыбке, пока он не сжал челюсть еще раз. — Неудивительно, что Илья тоже таким стал, из-за всей этой твоей высокомерности и избалованности, ты постоянно лезешь не в свои дела. Он всегда был слишком мягкий, но вот это... — его взгляд прошелся по лицу Шейна. — Это уже просто жалко. Он просто жалок. Будто бы щеночек, готовый делать то, что ты ему скажешь. Шейн не понимал, в чем было дело, но когда его обвинили в таком, все эти слова по поводу его поведения, о том, что Илья сделал что-то неправильно, и слово жалкий — все это пронеслось в его голове, будто ураган. То, как сильно этот мужчина ненавидел своего собственного сына уничтожило весь самоконтроль Шейна до капли. — Вы правы, мистер Розанов. Я нарушаю границы, — сказал он холодно, потому что этот мужчина не заслуживал его злости. — И Илья делает много вещей, о которых я его прошу, потому что он хороший парень, который хочет видеть людей вокруг него счастливыми, — улыбнулся он. Его Илья был хорошим, и мягким, и щедрым, и упертым, он всегда был готов помочь, и преодолевал трудности. Все, что угодно, только не жалкий. — Хотя, когда дело касается важных вещей, — продолжил он. — Я никогда не могу заставить его послушать меня, потому что, если бы я мог, сэр, я бы уже давным давно заставил бы его написать на вас заявление в полицию, еще в тот день, когда я узнал обо всем. Ледяная маска на лице Григория будто бы стала еще холоднее. Он прекрасно понял, что Шейн имел в виду. — Не смотря на все то дерьмо, которое вы сделали ему, — сказал Шейн тихо, практически плюнул ему в лицо. — Он вырос идеальным. И вы никогда его больше не увидите, когда он уедет. Вы достаточно жалки, чтобы выследить его и что? Избить его за то, что произошло с Далласом? Ну давайте. Приезжайте в Монреаль летом, и это будет последняя херня, которую он стерпит с вашей стороны. Никакого ответа поначалу не последовало, даже мускул на его лице не дрогнул. Затем Григорий выдавил из себя очередную свою стремную улыбку. — Монреаль? — спросил он, приподнимая бровь. — Он все еще планирует поехать туда? — Да, — ответил Шейн. Его голос не дрогнул, но плечи напряглись. Что-то в виде Григория заставило нервные мурашки пробежать по его позвоночнику. Затем он заговорил: — Странно, потому что у него на столе все еще лежит куча сопроводительных писем. В ушах Шейна зазвенело, нервозность появилась у него в глазах, в его мыслях, на задней стороне его шеи. Звучало так, будто бы тысяча жуков жужжали все одновременно. Он прикусил губу до крови, потому что это вообще не имело никакого смысла. Ему хотелось бы верить, что Григорий врал ему, что Илья не соврал бы ему о таком, но эти жучки, они заживо съедали его внутренности. И что-то подсказывало ему, что Григорий говорил правду. — Но я уверен, что у тебя и так для него есть план, — похлопал его по плечу Григорий, и Шейн чувствовал будто бы разрушался под его прикосновением.

***

К тому времени, когда Илья и Светлана вернулись в их городок, солнце уже село, и Илья чувствовал, что был готов упасть прямо посреди улицы. Он не помнил особо многого с прошлой ночи, но точно помнил, что дал себе ложное обещание никогда больше не пить. Он помнил, как они заказали себе еще один раунд выпивки, и расплывчатое воспоминание о том, как их выгнали из бара под утро. Рассвет они встречали, пытаясь отыскать машину Светланы на парковке. Затем он проснулся уже на заднем сидении машины, все его мышцы были зажаты от долгого лежания, а в животе крутило. Прошло несколько часов прежде чем они начали чувствовать себя немного получше, и могли смотреть на еду без страха тошноты. А для того, чтобы полностью протрезветь и безопасно вести машину, им пришлось еще несколько часов походить по городу. Теперь Илье просто хотелось в кровать. Предпочтительно в кровать Шейна. Но предстоящий разговор был серьезным и требовал от него эмоциональной устойчивости, и он должен был набраться смелости ради Шейна и не уснуть во время разговора. И ради себя самого ему нужно было принять душ и поменять одежду. Он быстро глянул на дом Григория и обнаружил, что в окнах свет не горел. Это еще ничего не значило, плюс ему нужно бы избегать взбучки по поводу Далласа Кента по крайней мере еще несколько дней. Но делать было нечего, пришлось зайти внутрь. И все же, шел он очень тихо, пытаясь заглушить свои шаги. К сожалению, отсутствие включенного света действительно ничего не значило, потому что он обнаружил своего отца, развалившимся на кресле в своей комнате. Он смотрел на улицу из окна. Горела лишь настольная лампа возле кресла. А рядом с Григорием стоял Андрей. — Что ты тут делаешь? — выпалил Илья, застыв возле двери. Вид его отца, ждущего Илью в его спальне, будто бы хищник, поджидающий добычу, можно было назвать даже смешным. Но вот взгляд, которым он одарил Илью грозил неприятностями. — Это мой дом, не правда ли? — спросил он. — Я решил, что могу взглянуть на вид из этого окна. Илья вдохнул и тяжело сглотнул. Семья Розановых уже много раз устраивала подобные тяжелые ночки, но вот в этот раз, то, что его отец ждал его — это было как-то по-другому. Чувствовалось напряжение, электричество, в голове Ильи звучал белый шум. Скидывая сумку со своего плеча, он зашел в темное помещение. Илья постарался проконтролировать свои руки, чтобы они не дрожали, когда он потянулся к ящику с одеждой. — Чем ты занимаешься? Он остановился. Он знал, что что-то грядет, просто не был уверен по поводу величины ожидаемой катастрофы. Но что-то точно сломается. — Собираюсь, — ответил он, прочистив горло. Илья не понимал откуда появилась эта смелость, когда на самом деле он чувствовал как нервные иглы будто бы кололи его под кожей. Он понимал, что пиздец как устал. Он чувствовал будто бы в нем не осталось ничего больше, кроме оголенных нервов. Опустошенный полностью, остались лишь горькие смешки из бара, и жалящее чувство, которые оставили слова Шейна о том, что поцелуй ничего не значил. А также та душевная боль, которую он нес в себе еще с тех пор, как умерла его мама. Они могли просто забить на это, и Илья мог бы начать все заново. Без Шейна, пустая жизнь, но все было бы лучше, чем то, что у него было прямо сейчас. Он засунул свой свитшот в сумку. — Я не останусь. Григорий вскочил на ноги, Илья увидел это боковым зрением. Но рефлексы его подкачали, он был медленным. Слишком промедлил и не отступил назад, поэтому его успели схватить за воротник. — Ты чем думал, когда начал драку с Далласом Кентом? — спросил его Григорий, хватка у него была крепкой, а голос ледяным. Это был этот отвратительный холод, который охладил Илью, он немного испугался. — Я отстаивал свое, — сказал он. — Врезал ему от души, доказал свою точку зрения. Ты разве не этому меня учил? Григорий сузил глаза, крепче сжимая ткань в своих руках. — Я тебя учил действовать по уму. А не драться с детьми людей, с которыми у меня есть дела. Не позорить меня. Илья не мог сдержать кислую ухмылку. — Не переживай, отец. Через несколько недель я перестану тебя позорить. — Да, так и будет, — кивнул Григорий. — Потому что ты начнешь меня слушать, как и твой брат, и будешь делать то, что я тебе говорю. Илья услышал как Андрей издал какой-то звук, но глаза Григория будто бы приковали его к полу, он не мог отвести взгляд. — Начни уже быть мужиком, — прошипел его отец. — Я уезжаю из города, — сказал ему Илья. На этот раз, Андрей рассмеялся. Григорий приблизил свое лицо к нему, его челюсть была сжата. — Это тот голубой пацан, да? — спросил он, и Илья вдруг почувствовал, будто бы под ним земля разверзлась. — Я думал, ты уже забыл про всю эту хрень, когда увидел, что ты не отправил письма в колледж, но нет. Этот парнишка тебя на поводке водит. — Не смей о нем говорить, — ответил Илья, качая головой. Григорий нахмурился, отпуская майку Ильи одной рукой. — Так что, ты у нас тоже педик, пацан? — спросил он, легко шлепая Илью по лицу. — Поэтому ты вот такой? — он ударил Илью по щеке еще раз, и приподнял, держа за воротник. — Я так и знал. Ты всегда был размазней. Этот не похож на Андрея, я говорил это твоей матери, она меня не слушала, — Григорий рассмеялся. — Вот надо было ей с тобой возиться. — Не смей о ней говорить, — попытался сказать Илья еще раз. Может он и сказал, он не был уверен, в ушах звенело, его голову будто бы засунули в турбину. Илья никогда не принимал наркотики до этого, но ощущение было похожее. Тело будто бы существовало само по себе, в голове что-то взрывалось. — Она была прямо как ты, ты в курсе? — продолжил Григорий, на его лице все сильнее проступала ярость. — Не то, чтобы она тоже была лесбиянкой, но она была слабой. Никогда не могла постоять за себя. — Не смей... — А еще она была эгоистичной сукой, — выплюнул он в лицо Ильи. — Надо было ей, блять, себя убить. Эти последние слова стали его последней каплей. Они остановили все, что творилось в голове у Ильи, уничтожили весь шум. Он ощутил, как его глаза начали жечь, а руки трястись. Он вспомнил, как пользоваться руками, он вспомнил, что ему не обязательно нужно было стоять и терпеть все то, что говорил ему этот мужик, и он взорвался. Илья заревел, схватил руки, которые сжимали его воротник. Одна рука Григория схватила его челюсть, а Андрей закричал: — Илья! — Нет! — заорал Илья, кривя лицо. — Нет! Ты, ты... — он буквально плюнул в лицо отцу. — Ты, блять, причина всему этому. Ты просто заебал ее! И меня ты тоже заебал! Ты настолько меня заебал, что я не могу... — он остановился. Илья барахтался в хватке, извивался, кричал, но Григорий не ослаблял хватку. Его взгляд оставался стальным. Илья заорал. — Если хочешь сломать мне челюсть, то давай уже, уебок несчастный! — Илья! — Андрей приблизился к ним. — Заткнись! — зарычал Илья. — Что с тобой не так, блять? Он и тебе все испортил! Он всем все испортил! Тебе было шестнадцать, когда она умерла, ты что, не помнишь? — Илья все помнил, боже, хотелось бы ему забыть. Как он нашел свою маму мертвой, убитой, на следующее утро после того, как уснул с ней, после этого он не мог нормально засыпать еще несколько лет. — Тебе было шестнадцать, — выкрикнул он. — Он, он... — Илья посмотрел на их отца снова, и почувствовал себя жалко. — Ты убил мою маму. Это разожгло что-то во взгляде Григория, и Илью швырнули через комнату. Он успел сгруппироваться, прежде чем упал, чувствуя, что в голове вновь начинает что-то гудеть. Он не сразу понял, что это был его брат. — Вали! — заорал Андрей ему, стоя там, где Илья стоял мгновение назад. Он вытянул руку, останавливая их отца. — Убирайся быстро! — Андрей, — в голосе Григория звучало предупреждение, но Илья также услышал удивление. Его грозный, огромный, вызывающий дрожь отец ничего не мог сделать. На его лице застыло выражение шока и еще чего-то, чего Илья не мог понять. — Ты же знаешь, — услышал он свой голос, его трясло. Голос у него был полон слез, но он не позволил себе заплакать. Этот человек не заслуживал его боли. — Когда я был маленьким, я хотел, чтобы вы оба исчезли. Просто оставили в покое меня и мою маму. Теперь же... Он остановился, глядя на развернувшуюся перед ним картину. Его брат неожиданно защитивший его, словно стена, между ним и его отцом. А также его отец, замерший от удивления, напряженный, как и сам Илья. Теперь же, хотелось сказать ему. Теперь я сам уйду, но это уже было неважно. Все это было неважно. Дрожь пробежалась по его телу, когда он выбежал на улицу. Вся эта злость, агония и ярость, которые он испытывал всю свою жизнь, бессилие, это все будто бы обжигало его изнутри. Но глаза у него оставались сухими, полными боли. Он попытался остановить свою дрожь только после того, как осознал куда направляется. Шейн. Он шел к Шейну. Ему нужно было увидеть Шейна. О поцелуе они могли поговорить и позже. Колледж, Монреаль, Бостон — все это можно было оставить на потом. Все было бы нормально, даже если они не будут спать в одной кровати, и даже если им не удастся прикоснуться друг к другу. Ему просто нужно был Шейн. Прямо сейчас. Он сделал еще один глубокий вздох и вытер глаза, не смотря на отсутствие слез. Было так привычно, успокаивающе — подниматься к тому окну. Это почти подарило ему облегчение. В комнате было темно, лишь в коридоре горел свет, который не освещал комнату полностью. Илья пролез внутрь. Возле стола силуэт Шейна был освещен серебряным светом. От одного только вида Илью будто бы ударили кулаком поддых. Он не был готов. Прошло всего два дня с тех пор, как они в последний раз виделись, но слезы, которые он успешно сдерживал во время ссоры с отцом, грозились собраться у него в горле. У него в голове пронеслось воспоминание о похожем моменте несколько лет назад, спустя несколько дней после смерти его мамы. Когда он увидел Шейна, он будто бы обрел возможность дышать вновь. — Привет, — сказал он, пытаясь звучать уверенно, пытаясь скрыть все остатки того, что он только что пережил. — Оу, пришел наконец, — ответил Шейн. Его лицо скрывалось в тени. Илья нахмурился. Что-то было не так. — Я же сказал, что приду, не так ли? Шейн ничего не ответил. Илья видел ручку в его руке, он что-то бездумно чертил на бумаге, пока Илья не пришел. Но ему нужно было увидеть лицо Шейна, эти глаза, изгиб губ, чтобы убедиться, что все было в порядке, что между ними все было хорошо. Потому что он сегодня ночью будто бы стоял на краю обрыва, держался из последних сил. — Ага, наверное, — ответил Шейн наконец и поднялся. Он включил свет и оглядел Илью с ног до головы. — Выглядишь отвратительно. Голос его соответствовал его внутреннему состоянию — разбитый и пустой. Илья чувствовал, что земля под ногами вновь теряла стабильность: — Ага, я... — Итак, ты пришел сюда, чтобы сказать мне, что ты соврал по поводу поступления в колледж, или мы этот разговор отложим до выпускного? Илья закрыл рот. Он наконец видел глаза Шейна. Обычно они были полны нежности и мягкости, даже когда ему было грустно, даже когда они ругались. Сейчас они были холодны. Слишком темные. Илью будто бы пригвоздило к месту, но место это было таким пустым, пустым, пустым. Под ногами не было никакой опоры, он мог лишь падать. Шейн сел на кровать. — Так это значит правда? — спросил он. — Твой отец не врал? Илья испытал шок и чувство вины. — Мой отец? Ты говорил с Григорием? — Да, он приходил повидаться. — Он приходил... зачем? — воскликнул Илья, делая шаг навстречу Шейну. — Какого черта, Шейн? Почему ты мне не позвонил? Он... — Мы сейчас не об этом говорим, — голос Шейна резал хуже ножа, его выражение лица замораживало все внутри Ильи. — Я все подготовил для тебя, — сказал он, горько усмехаясь. — Я приготовил их ради тебя. Написал твое имя и адреса на конвертах, потому что ты не любишь свой почерк, и я... — он остановился, и Илья увидел, что его зрачки сузились. — Тебе нужно было просто их отправить. Последнее предложение прозвучало тише шепота, опустошающее удивление. Илья сделал еще один шаг к кровати и остановился. Он провел рукой по волосам. — Просто... просто... Просто это все так тупо. Шейн подскочил к нему. — С чего это тупо? — спросил он. — Какого черта вдруг это тупо? Мы об этом говорим уже несколько лет. Я думал, что ты и сам этого хотел. — Я бы все равно не поступил, Шейн. — И что дальше? Ты даже не постарался? — Да, я даже не постарался! — Илья всплеснул руками. — Что мне еще нужно было делать? Надеяться на что-то, что никогда в жизни не произойдет?! Шейн что не понимал, что надежда — это глупость. Он что не знает, что нельзя надеяться на всякие дурацкие вещи, типа как что отец тебя не побьет за то, что ты подскользнулся на бревне, а твоя депрессивная мать переживет зиму, а мальчик, которого ты любишь, полюбит тебя в ответ, и колледж, ебанный колледж? — А я вот понадеялся, — Шейн ткнул себя пальцем в грудь. — Я, я... Черт, Илья, дело даже не в колледже. Ты мне пообещал, что не будешь больше врать, — сказал он ему, в его глазах стояли слезы. — Почему ты мне соврал? Илья склонил голову. — Я собирался тебе сказать. — Я что, заставил тебя, да? — слова Шейна теперь были словно пули, дрожащие и резкие. — Я что, я что указываю тебе что делать? Илья покачал головой: — Нет... — Я просто хотел помочь тебе и поддержать тебя. Может тебе не стоит этого делать, хотелось закричать Илье. Может тебе не стоит позволять мне гасить твою искру в своих ладонях. — Ты что угодно можешь делать в Монреале, — закричал Шейн, его руки теперь касались груди Ильи. — Ты можешь... Он остановился, когда встретился взглядом с Ильей. Илья увидел момент, когда Шейн все осознал. — Я не собираюсь в Монреаль, — прошептал он. Шейн расширил глаза от шока, его губы дрогнули, а затем поджались. — Отец Светланы найдет мне работу, — сглотнул Илья. — В Бостоне. Шейн издал звук: пустой, горький смешок. — Ты уезжаешь со Светланой? — Все не так, — покачал головой Илья. — Но ты поедешь в Бостон? — глаза полуночного неба теперь светились болью, он скрипуче рассмеялся еще раз. — Шейн... — Илье хотелось коснуться его, схватить его за руки, чтобы он, нет, они, не провалились в эту пустоту. Но Шейн извернулся из его хватки. — Так ты мне не только по поводу колледжа врал? — спросил он, его зубы были сжаты. — У тебя был план наготове? — Нет, я... — Нет, нет, — прервал его Шейн, резко кивая. — Нет, это что-то новенькое. Ты что-то понял и теперь решил со мной больше не ехать. Илья прикусил язык. Вот что он имел в виду, когда говорил, что так и не научился разговаривать. Потому что ему хотелось закричать, что это единственная вещь, которую ему хотелось так отчаянно, но как мог он все это объяснить, так же говоря о том, что он просто не мог это иметь? — Это все из-за поцелуя, да? — Нет, это не из-за поцелуя. Шейн покачал головой: — Все из-за поцелуя. — Шейн... — Я же тебе сказал, что это была ошибка, Илья! — заорал Шейн. — Меня бросили, ясно? И Майлс мне нравился, и он меня бросил, ясно? Мне было так хуево! Я же тебе сказал, что это ничего не значило! — Я знаю, что это нахуй ничего не значило, Шейн! — закричал Илья в ответ, затем он захлопнул рот. Глаза Шейна округлились, в них блестели слезы, все это по вине Ильи. Так все всегда и будет. — Я просто... — он фыркнул, качая головой. — Мне нужно было кое с чем разобраться. — Ясно, — кивнул Шейн, он был близок к истерике. — Хорошо! Если Монреаль тебе не по душе, ты мог бы просто мне сказать. Блять, Илья! — он оттолкнул его в сторону, скидывая книги с полок, пока не нашел то, что ему нужно было нужно. — Выбери любое место вот тут, выбирай! — сказал он, открывая карту и пихая ее Илье в лицо. — Любую страну, которую ты хочешь, выбирай! Выбирай! Куда ты, блять, не захочешь, мы можем поехать в любое место! — он начал хныкать. — Мы могли бы, блять, поехать вместе! — Это всего лишь пять часов дороги, Шейн, — сказал Илья. Он мог бы просто сказать Шейну, что не уедет никуда, обнять его, вытереть слезы на его лице, потому что от них ему было больнее, чем от своих собственных, готовых пролиться в любой момент. Но это был бы просто пластырь. Этого не будет достаточно. Шейну нужно было понять, что этого не будет достаточно. — Я буду приезжать к тебе, ладно? И мы сможем говорить по телефону, хорошо? — Это не то же самое, придурок! — Шейн толкнул его в грудь. — Ты, блять, переезжаешь в другую страну! — Шейн... — Я нахуй не понимаю, — заорал он, вцепившись в свои волосы. — Я нахуй не понимаю. Что такого есть в чертовом Бостоне, чего нет в Монреале, а? Илья обжегся, будто об раскаленный провод. — Дело не в том, что есть в Бостоне, а в том, что есть в Монреале! Возможно этот огонь горел уже очень долго, и он пытался сдержать пламя любым способом. Но это съедало его заживо, кусок за куском, Илья чувствовал, что был похож на сухую траву, будто бы вата, готовая вспыхнуть в любой момент, папье-маше. — Блять, Шейн! Мне нужно держаться от тебя подальше! Последовавшая за этими словами тишина была похожа на выженное после пожара поле. Если слова Ильи были словно хлопок в воздухе, то молчание Шейна было похоже на удар хлыста. Лучше бы он закричал что-то вроде пошел ты нахуй, Илья! Но нет, он молчал. Его лицо не двигалось. Глаза больше не сияли, а веснушки не казались россыпью звезд. Просто холод и ужасающая боль. Илья не сразу понял, что когда пытаешься ослабить узел, иногда получается, что ты просто развязываешь веревку и все. — Тогда почему ты все еще тут, Илья? — прошептал Шейн, его голос был не похож на знакомые Илье интонации. — В моем доме? В моей комнате? В моей... Он смолк, но Илья и так понял. В моей жизни. Он убежал, боясь обжечься еще сильнее.

***

Передняя дверь сильно хлопнула, но Шейн никак не отреагировал. Ногти, впившиеся в ладонь, уже причиняли боль, но Шейн не мог разжать кулаки. Может прошла минута, а может и год, прежде чем он услышал шаги, приближающиеся к его комнате. — Ты в порядке, милый? — услышал он вопрос мамы, и уже по ее голосу было понятно, что с ним не все в порядке. Вообще нет. — Приятель? — А.. что... — мама не могла подобрать слов. В итоге она сказала. — Мы думали, Илья сегодня остается на ночь. Шейн вдруг понял, будто бы все иглы под кожей, эти миллионы жуков наконец вырвались наружу, поранив все его тело. Ужасающе очевидно, неправда ли? Таков был итог всего, последний удар колокола. — Нет, мам, — прошептал он. — Он не остается.