ГЛАВА VI. Анатомия капкана
14 февраля 2026 г., 00:56
ГЛАВА VI. АНАТОМИЯ КАПКАНА
АУДИТ ПОД МАСКОЙ РОДСТВА
«Пока один мечтает о спасении возлюбленной, другие
в душных городских стенах уже проводят инвентаризацию
его надежд».
Ким Союн была не из тех женщин, что привыкли останавливаться на полпути. Стоило вопросу окончательно разрешиться, как она со всей страстью и педантичностью, на которые была способна, погрузилась в пучину приготовлений. Когда весть о предстоящем вечере разлетелась по округе вместе с приглашениями Тэхёна, в иных домах это, должно быть, вызвало немалое изумление, однако до поместья Кимов не долетело ни единого косого взгляда, ни тени пересудов. Миссис Уорринер, матушка Миён, самолично нанесла визит, дабы осведомиться, не требуется ли её помощь, а заодно — весьма прозрачно — навязать свой собственный устав гостеприимства. Союн мгновенно разгадала этот маневр; она слушала гостью с кротостью почти неестественной, покорно поддакивая, хотя в ту же самую секунду её разум был лихорадочно занят планом, как превзойти миссис Уорринер по всем статьям. К тому же преподобный господин Чеффинч милостиво изъявил желание почтить собрание своим присутствием, что накладывало на затею печать строжайшей ортодоксальности. Это окончательно успокоило и подстегнуло Союн, которая под конец даже поразила Тэхёна признанием: — Будь я поближе знакома с этой мисс Ери, она могла бы здорово подсобить мне — чтобы всё, понимаешь, было честь по чести. Видать, наступают порой такие времена, когда знание света оборачивается благом. — Я попрошу её об этом! — порывисто воскликнул Тэхён. — Ты? Уж ты-то наверняка наломаешь дров! Мужчины воображают, будто стоит им кивнуть да созвать гостей, и дело в шляпе. А ведь есть сотни мелочей, за которыми должен приглядывать женский глаз; тебе их и вовек не понять. Что же до «попросить» — она гостья, и взывать к ней было бы верхом неприличия. Тэхён не стал спорить, но про себя твердо решил: он обратится к Ери, как только она переступит порог их дома; времени еще хватит. С её поразительным чутьем, с этим даром примирять людей и тем влиянием, которое она уже успела заиметь над тёткой, она, несомненно, с первого взгляда поймет, куда дует ветер, и сумеет направить поток в нужное русло. Однако по мере приближения заветного дня он становился столь неприкаянным и тревожным, что не нашел ничего лучше, как поехать к Уорринерам — в тайной надежде урвать хоть минуту для беседы с ней до начала торжества. Удача сопутствовала ему. Миён была явно поглощена домашними хлопотами и, обменявшись с ним парой приветствий, оставила его наедине с Ери. Тэхён заранее опасался, что ему будет неловко подступиться к столь деликатной теме, и потому испытал несказанное облегчение, когда она заговорила первой: — Послушайте, мистер Ким, я по вашему лицу вижу: вы приехали с чем-то важным. Это ведь из-за завтрашнего вечера, не так ли? Вы просто обязаны позволить мне помочь вам, если это в моих силах, — ведь я боюсь, что стала, пусть и невольно, причиной стольких хлопот для вас и вашей тёти. Тэхён тотчас открыл ей душу. Всё, что он намеревался сказать, лилось легко и естественно, ибо Ери, казалось, кожей чувствовала ситуацию, встречая каждое его слово своей лучезарной и деятельной готовностью. Прежде чем он успел опомниться, он выложил ей всё: что говорилось и что делалось под их крышей. О, как изящно она развеяла все те нелепые сомнения и трудности, что так незаслуженно терзали его! С какой ясностью, благодаря своему тонкому женскому инстинкту, она ухватила те крупицы характера его тётки, которые он сам, после долгих лет бок о бок, не в силах был определить! Мисс Союн, по её словам, была одновременно застенчива и неопытна в светских делах; и лишь эта мучительная борьба — попытка скрыть свои мнимые изъяны — делала её манеры не то чтобы неприятными, но какими-то угловатыми и неровными. Возраст и положение в обществе не позволяли ей признать свою некомпетентность перед лицом обстоятельств; то была естественная гордость, и обращаться с ней следовало крайне бережно и нежно. Доверится ли Тэхён ей, мисс Ери, целиком и полностью? Она сознавала, что просит о многом, ведь для него она была почти чужой, случайной гостьей из иного мира. Однако в глубине её души жила непоколебимая вера в то, что женщина, чья натура не была окончательно искажена холодными условностями света, обладает врожденным талантом сглаживать острые углы и убирать камни с чужого пути. Друзья не раз твердили ей об этой силе, и сознание этого наполняло её тихим счастьем. В нынешнем деле она была уверена: ошибок не будет. Она постарается не навязывать советов, не диктовать волю, но лишь мягко направлять, чтобы Ким Союн сама, своим умом дошла до того, что еще надлежало совершить. — Послушайте, — проговорила она в завершение, и в её голосе послышалась едва уловимая дрожь, — быть может, мои слова отдают тщеславием, но я искренне надеюсь, что это не так. Поймите, в городе мы вынуждены постигать все эти светские хитрости… и, боюсь, даже уловки. Это не всегда делает нам честь, но ведь сердце, несмотря ни на что, можно сохранить чистым и неиспорченным. Она вздохнула, прикрыв веки длинными ресницами. Тэхён чувствовал, как растет очарование этой искренней и доверчивой натуры, которая, подобно ласковому свету, выманивала на поверхность сокровенные тайны его собственной души. Доверие, возникшее между ними, приносило щемящее наслаждение, ибо само чувство взаимности росло по мере того, как оно углублялось. Он чувствовал себя настолько свободным, что слова опережали мысли, и он воскликнул, не дав себе времени на раздумья: — Скажите мне, мисс Ери, это ведь вы надоумили тётю Союн устроить этот вечер? — Не приписывайте мне лишних заслуг! — ответила она с легкой улыбкой. — Мы говорили об этом, и я просто не могла не сказать «да». Мне так отчаянно хотелось увидеть вас… всех вас снова, прежде чем я уеду. — А Рейчел Хендерсон была против? — Рейчел, я полагаю, просто хотела уберечь вашу тётю от лишних хлопот. Быть может, она не догадалась, что истинной преградой была лишь неопытность, а вовсе не отсутствие желания принять гостей. И, вполне вероятно, она сама того не ведая помогла этому случиться, выказав свое неодобрение. Так что вы не должны сердиться на Рейчел… обещайте мне! Она взглянула на него с такой неотразимой мольбой, протягивая руку, что он сжал её ладонь с пылом, едва не причинившим ей боль. Но она ответила на это рукопожатие, и в воцарившейся на миг тишине слышалось лишь биение их сердец, пока Миён не прервала это мгновение как нельзя более вовремя. На следующий день в поместье Кимов все приготовления были завершены задолго до появления первых гостей. Преподобный господин Чеффинч и еще несколько особо почетных приглашенных прибыли еще засветло. К удивлению Тэхёна, Уорринеры и мисс Ери присоединились к ним почти сразу. На самом деле это была тайная договоренность, к которой пришла его тётя, стремясь заручиться той самой поддержкой, о которой он сам втайне мечтал. Таким образом, половина секрета той легкости и гармонии, что воцарились в доме, осталась для него сокрытой. Он ловил взглядом хоть малейший намек на руководство со стороны Ери, но не видел ничего. Две женщины, встретившись на полпути, не нуждались в словах, чтобы понять друг друга; и Ким Союн, постепенно обретая уверенность в роли хозяйки, переживала небывалый, почти хмельной вкус триумфа. За ужином господин Чеффинч с великим усердием вознес молитву; перед его взором дымилось огромное блюдо с цыплятами, тушенными в нежнейших сливках, а четвертая чашка чая окончательно погрузила Ким Союн в состояние безмятежного блаженства. Трапезу почтили молчанием — так всегда бывает там, где еда обильна, а желание и способность её вкусить не знают границ. Лишь к концу застолья языки гостей развязались, а сытость сделала их благодушными. — Вы приняли нас поистине по-царски, мисс Ким, — изрек священник. — А теперь давайте выйдем на портик и встретим молодежь. — Я должна спросить вас, господин Чеффинч, — произнесла Союн, — не считаете ли вы греховным подобное собрание? — Отнюдь! — отчеканил он. — До тех пор, пока беседы их скромны и благопристойны. Мирская суета легко просачивается в наши души, но мы должны бодрствовать… мы обязаны бодрствовать. Ким Союн присела подле него, чувствуя, как перед её внутренним взором распахиваются врата совершенного упоения. Наряды, опера, скачки, литература или политика — у каждого сословия свои страсти; но для неё на всей земле не было ничего сладостнее, чем слушать о соблазнах, падениях и грехах, при этом кожей ощущая собственную неуязвимость. Тот факт, что опасность всегда где-то рядом, лишь придавал остроты её чувствам; она приписывала себе бдительность, в которой на самом деле не было нужды. Старшие гости придвинули кресла поближе и замерли в ожидании, внимая словам священника и совершенно позабыв о том, как сладостно догорает закат на холмах, уходящих вглубь долины. Миён Уорринер, обняв мисс Чеффинч за талию, увлекла её в сторону свежескошенного поля за амбаром; и вскоре, по воле какой-то естественной случайности, Тэхён обнаружил себя на краю лужайки, наедине с мисс Ери. Все западные холмы уже затянуло густой, прохладной тенью. Лишь верхушки лесов на востоке были тронуты сочным оранжевым заревом, которое становилось всё ярче, по мере того как небо над ними наливалось фиолетово-серым цветом грядущих сумерек. Влажная, упоительная свежесть, до краев наполнившая ложе долины, медленно ползла вверх по ветвистому логу, смягчая воздух вокруг них. Время от времени из соседнего куста доносилось счастливое чириканье птицы или слышалось низкое мычание скота с пастбищ. — Ах! — вздохнула мисс Ери. — Это слишком прекрасно, чтобы длиться вечно. Мне придется заново учиться жить без этого. Она бросила на него мимолетный взгляд и тут же отвернулась. Ему показалось, что на её глазах блеснули слезы. Тэхён уже готов был заговорить, но она мягко положила руку ему на лоб, призывая к тишине. — Тсс… — прошептала она. — Давайте подождем, пока окончательно не угаснет. Последний отблеск заката задержался на гребнях далеких холмов, окаймляя их тонким, причудливым сиянием. Но то было лишь краткое мгновение. Секунду спустя свет в последний раз дрогнул на неровных верхушках ветвей и исчез, словно задутый внезапным порывом ветра, пришедшим вместе с распахнувшимся ночным небом. Она молча отвернулась, и они медленно побрели к дому. У садовой калитки Ери замедлила шаг. — Эта великолепная самшитовая аллея! — воскликнула она. — Я должна увидеть её еще раз, хотя бы для того, чтобы попрощаться. Они вошли в сад, и в мгновение ока плотная зеленая стена, источающая аромат, дурманящий и сердце, и чувства, скрыла их от взоров — а почти и от слуха — гостей, оставшихся на портике. Глядя вниз, сквозь южный просвет аллеи, они казались единственными живыми душами в этой затихшей вечерней долине. Сердце Тэхёна билось часто и сильно; его охватил дикий страх, так тесно переплетенный с наслаждением, что разделить эти чувства было невозможно. Рука мисс Ери лежала на его локте, и ему почудилось, что она дрожит. — Если бы жизнь была столь же прекрасна и полна покоя, как этот вечер, — прошептала она наконец, — нам не пришлось бы искать истину и… и… сочувствие. Мы находили бы их повсюду. — Вы полагаете, их невозможно найти? — спросил он, чувствуя, как голос его подводит. — О, в столь немногих сердцах! Я могу сказать это вам, зная, что вы меня не осудите. До недавнего времени я была довольна жизнью, какой её знала: я думала, что её смысл — в развлечениях, нарядах, сплетнях и обыденных делах. Но теперь… теперь я вижу, что жизнь — это союз родственных душ! С этими словами она обхватила его руку обеими ладонями и слегка прильнула к нему, словно ища защиты от холодного, бездомного мира. Тэхён ощутил весь бездонный смысл этого жеста и ответил прерывающимся голосом: — И всё же… с такой натурой, как ваша… вы непременно должны их встретить. Она печально покачала головой: — Ах, женщина не может искать сама. Я никогда не думала, что смогу признаться — хоть единому живому существу, — что я искала или ждала признания. Не знаю, почему я говорю это сейчас. Я стараюсь быть собой, своей истинной сутью, со всеми; но это кажется невозможным: моя природа отшатывается от одних и неодолимо тянется к другим. Почему так? Что это за тайна, окружающая нас? — Верите ли вы, — спросил Тэхён, — что две души могут слиться в таком единстве, что дерзнут обнажить друг перед другом всё свое сокровенное знание о себе, как мы, беззащитные, предстоим перед Богом? — О, — пролепетала она, — это моя заветная мечта! Я думала, что я одинока в этой вере! Неужели это когда-нибудь сбудется? В голове Тэхёна вспыхнул жар; то освобождение, о котором он молил, вырвалось наружу, толкая его в бездну. Слова сами сорвались с губ, он не знал, откуда они берутся. — Если это и моя мечта, и ваша… если мы оба обрели ту веру и ту надежду, которых не находим в других и которые одни лишь могут насытить наши жизни, — разве это не знак того, что мечта закончилась и началась реальность? Она закрыла лицо руками. — Не искушайте меня тем, от чего я уже отреклась, если не можете научить меня верить вновь! — вскричала она. — Я не искушаю вас, — ответил он, задыхаясь от собственной дерзости. — Я искушаю самого себя. Я верю. Она стремительно обернулась, и этот жест, почти лихорадочный в своей внезапности, заставил Тэхёна замереть. Ери положила ладонь ему на плечо и, запрокинув голову, впилась в его глаза взглядом, в котором горела неистовая жажда жизни, смешанная с каким-то исступленным ликованием. Вся её поза, каждый изгиб её хрупкого тела напоминали то неуловимое мгновение, когда волна, достигнув своего апогея, на долю секунды застывает в нерешительности, прежде чем сокрушительным валом обрушиться на истомленный ожиданием берег. У Тэхёна не было защиты; он не знал её, не искал и даже не смел о ней помыслить. Эти светло-карие глаза, ставшие теперь почти черными, бездонными и влажными от подступающих слез, влекли его к себе с непреодолимой, роковой силой. Ощущение собственного «я» — того робкого, вечно оглядывающегося и замкнутого существа, которым он был доселе, — внезапно исчезло, растворилось без остатка в стихии инстинкта. Эта сила, завладевшая его плотью и духом, властно склонила его к её тонкому силуэту, заставила руки разомкнуться навстречу её немому зову и спустя одно головокружительное мгновение оставила его стоять, прижимая голову мисс Ери к своей груди. — Я хотела бы умереть прямо сейчас, — прошептала она, и голос её, казалось, доносился из какой-то запредельной глубины. — Никогда больше я не смогу быть так счастлива. — Нет, нет, — отозвался он, склоняясь над ней, чувствуя, как её дыхание смешивается с его собственным, — живи… живи для меня! Она приподнялась и начала покрывать его лицо поцелуями — жадно, порывисто, с почти детской, обезоруживающей прямотой, которая, казалось, требовала от Тэхёна столь же безоговорочного и полного самоотречения. Он отвечал на её ласки с не меньшим пылом, и пока они стояли в этом полуобъятии, сумерки вокруг них сгустились, окончательно отрезав их от мира, превратив сад в декорацию к тайному таинству их душ. — Смогу ли я принести тебе счастье, Тэхён? — Ери, я уже сейчас счастливее, чем когда-либо смел мечтать. Вдруг, повинуясь внезапному импульсу, она отстранилась. Её пальцы судорожно вцепились в его рукава. — Тэхён! — выдохнула она, и в её шепоте прорезалась пугающая трезвость. — Будешь ли ты всегда помнить о том, какой холодной, эгоистичной и пустой была моя жизнь в этом суетном мире? Ты не знаешь меня; ты не можешь даже вообразить, в какой школе я прошла обучение. Я говорю тебе это сейчас, на пороге нашего «завтра»: мне пришлось овладеть искусством хитрости, лукавства и двуличия. Я — тьма по сравнению с такой чистой и благородной натурой, как твоя! Если тебе суждено когда-нибудь возненавидеть меня — начни сейчас! Забери свою любовь обратно: я так долго жила без тепла благородного человеческого сердца, что смогу дожить так до самого конца! Она снова закрыла лицо руками, и всё её естество сжалось, словно в ожидании смертельного удара. Но Тэхён, глубоко тронутый и даже униженный этим безжалостным самобичеванием, вновь прижал её к своей груди. В его глазах это признание было лишь доказательством её чистоты, её святого желания быть честной перед ним. Наконец она подняла на него взгляд: глаза её были полны слез, а на губах замерла жалкая, пронзительная улыбка. — Я верю… верю, что ты действительно любишь меня. — И я никогда не откажусь от тебя, — твердо произнес Тэхён, — даже если бы ты была полна зла так же, как полон им я сам. Она рассмеялась, легонько потрепав его по щеке, и её прежняя манера — искристая, лучезарная и пленительная — мгновенно вернулась к ней. Начался тот бесконечный обмен клятвами и восторгами, который для влюбленных всегда остается неисчерпаемо свежим, а для всех прочих кажется безнадежно однообразным. Тэхён, потеряв счет времени и забыв о приличиях, готов был длить это мгновение до рассвета, если бы не вернувшееся к мисс Ери самообладание. — Я слышу шум колес, — предостерегла она, выпрямляясь. — Едут вечерние гости, Тэхён, и они будут ждать, что ты встретишь их как хозяин. И твоя милая, добрая тётушка наверняка уже ищет меня. О, этот мир, этот вечный мир! Мы должны снова отдаться ему во власть и сделать вид, будто ничего не произошло, будто мы не находили друг друга. Я сойду с ума от волнения, если ты не подашь мне пример твердости. Дай мне взглянуть на тебя еще раз — один долгий, драгоценный, идеальный взгляд, который я пронесу в своем сердце через весь этот вечер! Их глаза встретились в последний раз, и одного лишь взгляда было мало, чтобы утолить ту жажду, что пробудилась в их душах; их губы, не нуждаясь в словах, произнесли временное прощание. Пока Тэхён торопливо пересекал лужайку, спеша навстречу потоку прибывающих гостей, заполнившему аллею, мисс Ери в дальнем конце сада срывала листья амаранта для венка, который должен был выгодно подчеркнуть её темные волосы. Она запела — громко, так, чтобы голос её долетал до самого портика: — «Будь вечно счастлив, будь легок, как сон, Пирата душой ты навек похищен!» Все, кто был приглашен — и немалое число тех, кто явился без зова, пользуясь непринужденными нравами сельской жизни, — собрались тем вечером в поместье Кимов. Тэхён в роли хозяина порой казался слегка растерянным и суетливым, но лицо его так и сияло, глаза искрились синевой, и даже самые близкие знакомые поражались той решительности и радушию, с которыми он исполнял свои обязанности. Присутствие господина Чеффинча удерживало веселость компании в рамках благопристойности; и хотя группы гостей порой казались слишком разрозненными, образуя замкнутые круги бесед, они легко распадались, смешиваясь и питая друг друга новыми темами. Ким Союн не была расположена играть роль морального детектива в собственном доме; она не видела ничего, что могло бы вызвать осуждение самого строгого пуританина. В самом начале вечера Тэхён столкнулся в холле с Рейчел Хендерсон. Он не заметил той глубокой, безмолвной перемены, что легла тенью на её лицо; он лишь отметил, что её манера держаться лишилась привычного спокойного очарования. И всё же, встретившись с ней взглядом, он почувствовал, как дурная, нелепая кровь приливает к его щекам и лбу, а язык начинает заплетаться. Эта внезапная потеря самообладания раздосадовала его — он не находил ей объяснения и поспешил прервать разговор, резко отвернувшись. Рейчел посмотрела ему вслед с выражением скорее удивления, нежели боли. В тот же миг она ощутила на себе чей-то чужой, пристальный взгляд и, сделав над собой неимоверное усилие, вошла в комнату, так и не встретившись лицом к лицу с У Шиком. Когда собрание начало редеть, мисс Ери, вынужденная уезжать вместе с Уорринерами, нашла мгновение, чтобы шепнуть Тэхёну: «Приезжай скорее!». Под прикрытием её шали произошло долгое, лихорадочное рукопожатие, и затем карета тронулась. Тэхён не видел, как эта рука тут же перекочевала в руку Миён, получив от той ответное пожатие, которое без слов поведало молодой леди всю историю целиком. Обязанности перед гостями почти не давали Тэхёну возможности поговорить с У Шиком в течение вечера; но когда последние экипажи готовились к отъезду, он повернулся к другу, чувствуя к нему небывалую прежде нежность, и умолял его остаться на ночь. У Шик поднял фонарь, при свете которого осматривал упряжь только что уехавшего экипажа, и позволил лучу упасть на лицо Тэхёна. — Ты это серьезно? — спросил он наконец. — Я не понимаю тебя, У Шик. — Пожалуй, я и сам себя не понимаю. — Но мгновение спустя он рассмеялся и добавил уже обычным тоном: — Ладно, чего там. Останусь. Они легли в одной комнате, но сон не шел ни к одному из них. После того как они обсудили прошедший вечер — в манере, которую оба чувствовали натянутой и механической — У Шик внезапно спросил: — Ты теперь знаешь о любви побольше прежнего? Тэхён молчал, ведя внутреннюю борьбу: стоит ли вверять другу свою чудесную тайну. У Шик внезапно приподнялся на постели, подался вперед и прошептал: — Я понял… можешь не отвечать. Скажи мне только одно: это Рейчел Хендерсон? — Нет! О, нет! — А она знает об этом? Твое лицо сегодня, когда вы встретились, сказало о многом. — Уж точно не ей, не ей! — воскликнул Тэхён. — Надеюсь, что так, — тихо проговорил У Шик. — Потому что я люблю её. Одним прыжком Тэхён пересек комнату и опустился на край постели друга. — У Шик! — вскричал он. — Так ты тоже счастлив! О, теперь я всё тебе расскажу… это Ери! — Ха! Ха! — У Шик коротко и горько рассмеялся; этот смех был меньше всего похож на выражение счастья. — Прости меня, Тэхён, — добавил он вскоре, — но между отказом и кольцом — пропасть. Ты получил одно, а я — другое. Какое-то время я всерьез думал, что ты стоишь между мной и Рейчел… Но, видно, разочарование делает из мужчин дураков. В груди Тэхёна что-то болезненно сжалось, словно плотина преградила путь теплому потоку его чувств. После долгой, гнетущей паузы он смог лишь невнятно пробормотать: — Но я вовсе не стою у тебя на пути. — Теперь и я это вижу, — отозвался У Шик. — И, быть может, на моем пути нет никого, кроме меня самого. Давай больше не будем об этом; порой и самая извилистая дорога в конце концов выводит на прямую. Но ты… я в толк не возьму, как всё это вышло. Как так случилось, что ты… что ты полюбил её? — Я и сам не знаю; я и не догадывался об этом до сегодняшнего вечера. — Тогда, Тэхён, заклинаю тебя: не спеши, прощупывай почву под ногами. Я, конечно, не лучший советчик после того, что со мной приключилось, но, пожалуй, я знаю женскую породу чуть лучше тебя. Прежде чем связывать судьбу, нужно узнать человека подольше; нашему брату не всегда дано отличить мимолетную прихоть от любви, вцепившейся в тебя мертвой хваткой. — Теперь я мог бы обратить твои же слова против тебя самого, У Шик, ведь ты же пытался объяснить мне, что такое любовь. — Пытался; тогда я и половины не ведал. Но послушай, Тэхён: пообещай мне, что ты не откроешь мисс Ери глубину своих чувств до тех пор, пока… — У Шик, — прерывисто, почти задыхаясь, перебил его Тэхён, — она уже всё знает! Мы были вместе этим вечером. У Шик со стоном рухнул обратно на подушку. — Паршивый из меня друг, — проговорил он глухо. — Я бы хотел пожелать тебе счастья, но не могу… не сегодня. То, как всё устроено в этом проклятом мире, окончательно сбивает меня с толку. Ничто не сходится, всё наперекосяк, и если бы я не брал свою голову в кулаки и не поворачивал её к свету грубой силой, я видел бы лишь беспросветную тьму, тлен и преисподнюю. Тэхён бесшумно скользнул обратно в свою постель и замер. В самом сердце его ликующего счастья поселился едва уловимый, пронзительный холод, который не мог растопить даже воскрешенный в памяти жар той нежной сцены в саду.***
Тайне Тэхёна удалось остаться неразгаданной: никто из гостей так и не заподозрил, какая буря бушует за его привычной сдержанностью. На следующее утро манера У Шика в общении с ним стала еще более теплой и сердечной, чем когда-либо; ночной холод, сковавший было их дружбу, рассеялся как предутренний туман. Обручение, которое в сумерках сада казалось почти пугающими оковами, налагаемыми на будущее, теперь, в ясном свете дня, обернулось обретенной силой и упоительным чувством свободы. Он помчался бы к Уорринерам в ту же секунду, если бы не панический страх выдать себя раньше срока. Мисс Ери должна была вернуться в город через три дня, и один прощальный визит не выходил за рамки приличий; стиснув зубы, он обуздал свое нетерпение и заставил себя выждать еще сутки. Когда долгожданный час встречи наконец пробил, Миён проявила себя как самый преданный и тонкий союзник. Вопреки обстоятельствам, она сумела выкроить влюбленным те немногие, драгоценные минуты, когда они могли сжимать друг другу ладони и вновь шептать признания, упиваясь изысканным восторгом своей тайной вольности. Ери мягко настояла на том, что их союз должен оставаться в тени, пока она не подготовит почву и не известит родителей; она предвидела естественные трудности — известие было слишком внезапным, и мысль о разлуке с ней могла поначалу встретить сопротивление. Она обещала написать через несколько дней, и тогда Тэхён должен будет приехать, чтобы предстать перед её семьей. — Тогда, — добавила она с нежной уверенностью, — у меня не останется страхов. Стоит им увидеть тебя, и все преграды рухнут. С матушкой и сестрой Клементиной хлопот не будет, но папа… он порой бывает весьма своеобразен, когда речь заходит о его связях. Ну же! К чему эти серьезные мины? Это мой долг — обеспечить тебе самый радушный прием. Ты должен уже сейчас привыкать к мысли, что у тебя теперь два дома, как привыкла к этому я. Тэхён томился в ожидании обещанного письма, и через десять дней оно, наконец, легло ему на стол — краткое, но дарующее успокоение. «Поверишь ли, дорогой Тэхён, — писала она, — папа не чинит никаких препятствий! Он лишь желает получить некоторые заверения, которые ты с легкостью сможешь предоставить. Мама, напротив, никак не хочет примириться с мыслью, что ей придется меня отпустить. Мне неловко хвалить себя, но Клементина никогда не питала склонности к ведению хозяйства и управлению домом, и даже при моих скромных успехах в этих делах, меня будет не хватать. Мое сердце буквально облилось кровью, когда мама встретила меня на пороге возгласом: «Ну, наконец-то я смогу немного отдохнуть!» Представь, как тяжело мне было разрушить её надежды. Но она — золотая мать, и я знаю, что она обретет в тебе сына и будет счастлива. Приезжай скорее, скорее! Они все горят желанием узнать тебя». Город был не так далек, чтобы поездка туда считалась для молодых фермеров из округи чем-то из ряда вон выходящим. Тэхён не раз бывал там по делам, связанным с продажей скота и зерна, и потому без труда подыскал благовидный предлог для этого путешествия. Поезд на ближайшей станции за пару часов перенес его из пасторальной тишины к началу миль раскаленного, пыльного и грохочущего камня, оставив его один на один с многолюдным кирпичным лабиринтом, в недрах которого скрывалось гнездышко его возлюбленной. И вот теперь, когда он замер у самого порога, за которым должна была начаться его новая жизнь, им овладело необъяснимое, почти лихорадочное беспокойство. Тэхён отчетливо ощущал, как в нем столкнулись две силы — равные по мощи, но противоположные по вектору; они не нейтрализовали друг друга, а лишь множили внутренний хаос. Он развивался стремительнее, чем мог предположить, но натурам подобного склада самопознание дается в последнюю очередь, как горький плод долгих раздумий. Какой-то оккультный, едва слышный инстинкт уже нашептывал ему, что отныне его существование станет сильнее и независимее, но вместе с тем — лишится прежнего покоя; а ведь именно этого покоя, как он считал раньше, ему и не хватало. И если осознание того, что он любит и любим, на поверку оказалось не совсем тем эфирным восторгом, который рисовало его неискушенное воображение, это всё же было несомненное счастье, а супружество виделось его естественным и нерушимым продолжением. Ери подготовила его к встрече с семьей; ему надлежало принять её родителей и сестру как родных, и вот — час пробил, возможность была перед ним. Что же тогда давило на его грудь, ощущаясь почти физически, и таинственным образом противилось цели его приезда? Дойдя до перекрестка той улицы, в глубине которой, далеко на севере, стоял заветный дом, он замер в нерешительности на несколько минут, а затем, вместо того чтобы повернуть, зашагал прямо к реке. Вид воды, скользящие паруса, кипучая жизнь и тяжелый труд, царившие на пристанях, внезапно подействовали на него освежающе. Мужчины с тяжелым топотом поднимались и спускались по сходням клиперов; краны медленно выносили за борт тюки и ящики, поднятые из бездонных трюмов; с грохотом проносились ломовые телеги. Куда бы он ни бросил взгляд, везде была картина силы, отваги, реальности и осязаемого дела. Эти люди принимали жизнь просто — как череду фактов; если эти факты не стыковались друг с другом, они либо не обращали внимания на острые углы, либо загоняли их внутрь несколькими точными, тяжелыми ударами. Тэхёну вспомнились слова Рейчел о том, что жизнь — это школа. Здесь, на этих причалах, он был бы учеником, обреченным плестись в хвосте класса долгие дни. Понял бы хоть один из этих дюжих парней смятение его души? Скорее всего, они посоветовали бы ему зайти в ближайшую аптеку за слабительным. Но чем дольше он наблюдал за ними, тем сильнее заражался их бесхитростным, лобовым столкновением с бытием; мужское начало в нем, так долго подавляемое, начало пускать ростки, пробиваясь к свету. «В конце концов, это всё та же старая трусость, — подумал он. — Я до сих пор тушуюсь перед новыми лицами! Жених, без пяти минут муж — и всё еще зеленый юнец! Так дело не пойдет. Я должен научиться управляться со своим долгом так, как тот грузчик управляется с бочкой: ухватиться обеими руками, толкать, катить, направлять, пока вес не превратится в игрушку. Вот! Он взялся за новую — теперь очередь за моей!» С этой мыслью он резко развернулся, решительно зашагал назад к перекрестку и свернул на нужную улицу, не позволив себе ни секунды промедления на углу. Путь был неблизким; улица с её однообразными кирпичными домами, белыми ставнями, зелеными жалюзи и ступенями из белого мрамора становилась всё более тихой и монотонной. На каждом углу витал смешанный запах соленой рыбы, патоки и гниющих апельсинов; смуглые служанки опускали сопла шлангов, давая ему пройти, а девчонки в засаленных ситцевых платьицах оборачивались ему вслед из мрачных подворотен, ведущих на задние дворы. Продавец на тележке время от времени испускал пронзительный, нечленораздельный крик; босоногие мальчишки ругались над своими шариками на тротуаре; и лишь изредка мимо него проплывало некое дивное видение из шелка, глянца и ярких красок. Но он не задерживался ни на чем. Сердце билось всё чаще, и странное сопротивление, казалось, росло вместе с номерами домов, неумолимо приближая его к Тому Самому… и вот он перед ним! Перед ним тянулся однообразный квартал узких трехэтажных домов с тесно посаженными окнами и плоскими крышами. Будь Тэхён искушен в городской географии, он бы тотчас уловил этот специфический дух дешевой респектабельности, который источали эти стены; они кричали о себе так отчетливо, словно на каждом фасаде было выведено: «Здесь мы из последних сил пускаем пыль в глаза, располагая лишь жалким капиталом». Впрочем, он не заметил ничего, кроме бесконечной череды мраморных ступеней и входных дверей, которые сливались в его глазах в единую серую массу, пока он не наткнулся на медную табличку с гравировкой: «Б. Блессинг». Стоило ему поднять взгляд, как копна темных кудрей, вздрогнув, исчезла из оконного проема. Дверь распахнулась прежде, чем он успел коснуться шнурка звонка, и чьи-то руки, властно перехватив его ладони, увлекли его в крошечную прихожую. Дверь тут же захлопнулась — бесшумно, почти крадучись. В следующую секунду его шею обвили две руки, и он, не противясь, принял на свои губы украдкой сорванный поцелуй. — Тсс! — прошептала она. — Какое счастье, что ты здесь, хотя мы и не чаяли увидеть тебя так скоро. Идем скорее в гостиную, нам нужна хотя бы минутка наедине, пока я не позвала маму. Она легко, почти невесомо порхнула впереди него, и вот они уже сидели плечом к плечу на софе. — Ну что, что заставило меня подойти к окну именно в ту секунду? — допытывалась она шепотом. — Не иначе как предчувствие. Лицо Тэхёна просияло от невольной радости. — А ведь я так долго медлил в пути, — признался он. — Что ты обо мне подумаешь, Ери? Мне было… немного страшно. — Я знаю, Тэхён, — мягко отозвалась она. — Лишь холодные, бесчувственные сердца никогда не знают смятения. Их взгляды встретились, и он впервые по-настоящему вгляделся в её глаза, отметив их странную, палево-коричневую, почти янтарную прозрачность. Мгновение спустя длинные ресницы медленно опустились, полускрывая этот блеск; она слегка отстранилась и произнесла: — Мне бы так хотелось быть по-настоящему красивой ради тебя. Раньше мне было всё равно, а теперь… Не дав ему возможности возразить, она поднялась и направилась к двери, обернулась, одарила его улыбкой и исчезла. Оставшись один, Тэхён тоже встал и принялся бесшумно мерить комнату шагами. В его глазах это было элегантное, хоть и веявшее каким-то холодком помещение. Длинная и узкая гостиная, посреди которой высился фальшивый мраморный камин (лишь имитировавший очаг для прохода горячего воздуха), пол, застеленный ковром кричащих расцветок, и стены, пестревшие обоями в сиреневых букетах. В центре стоял стол, на мраморной столешнице которого «остывала» стопка скучной беллетристики; рядом примостилась этажерка с какими-то безликими кубками и графинами, а у стены стояло пианино, заваленное нотами Верди и Балфа. Мебель, не слишком обильная, была укутана в нанковые летние чехлы. Со стен на него взирали два портрета — джентльмен и леди. Стоило Тэхёну поймать застывший взгляд их безжизненных глаз, как он обнаружил, что не может отвести взора. Скудный свет, пробивавшийся сквозь неплотно прикрытые жалюзи, выхватил из полумрака пухлое, цветущее лицо молодого человека, чью голову подпирал высокий черный атласный галстук. Он стоял, прислонившись к каннелированной колонне, явно изваянной из замазки, позади которой ниспадала роскошная малиновая драпировка, приподнятая за край, чтобы явить зрителю клочок грозового неба. Длинные локоны, заправленные за виски, тщательно выписанные бакенбарды и массивный перстень на втором пальце единственной выставленной напоказ руки — всё указывало на то, что этот человек либо обладал неким «положением» в обществе, либо настойчиво на него претендовал. Тэхён не сомневался: перед ним «Б. Блессинг» в том виде, в каком он пребывал лет двадцать или тридцать назад. Он перевел взгляд на другой портрет. Леди была худощава и исполнена претензии на грацию; её голова была склонена так, что кудри с левой стороны рассыпались по плечу в нарочитом беспорядке. Тонкое, вытянутое лицо с четкими, не лишенными приятности чертами. На щеках горел чересчур яркий румянец, а застывшая улыбка на узких губах едва ли гармонировала с жестким, тяжелым взглядом глаз. Она была по-королевски облачена в пурпур, и её обнаженная белая рука — куда более полная, чем можно было ожидать, судя по лицу, — с вялым изяществом свисала с края софы. Тэхён переводил взгляд с одного лица на другое с тем странным, болезненным интересом, который, казалось, отражали и нарисованные глаза, следовавшие за ним по пятам. То были чужаки, выходцы из совершенно иной сферы бытия, и всё же они должны были стать — нет, уже стали — частью его самого! Дама на портрете, несмотря на свою улыбку, словно подвергала его тщательному досмотру; однако безучастие джентльмена, исполненного елейного самодовольства, вселяло еще меньше уверенности в его будущем успехе. Шаги в прихожей оборвали его тягостные раздумья; Тэхён едва успел опуститься в кресло, как дверь распахнулась, и вошла Ери в сопровождении женщины, бывшей живым воплощением одного из портретов. Он узнал её мгновенно, хотя тщательно выписанные локоны исчезли, темные волосы были обильно припорошены сединой, а глубокие складки у рта и в уголках глаз придавали лицу печать застарелой заботы и неудовлетворенности. В одном она разительно отличалась от дочери: её глаза были холодного серого цвета. Она величественно склонила голову, когда Тэхён поднялся, и, пройдя мимо Ери, протянула ему руку. — Мистер Ким, я рада вас видеть. Прошу вас, садитесь. Когда все устроились, она продолжила, и в её голосе зазвучали нотки ледяной светской вежливости: — Простите мне мою прямоту, но я начну с вопроса. Вы должны понимать, что я знаю о вас лишь со слов Ери, а её описания в силу понятных обстоятельств едва ли могли быть беспристрастными. Сколько вам лет? — В следующий день рождения мне исполнится двадцать три, — ответил Тэхён. — В самом деле? Что ж, отрадно слышать. На вид вам не дашь и девятнадцати. У меня есть веские причины опасаться слишком ранних привязанностей, и я чувствую облегчение, зная, что вы — взрослый мужчина, способный отвечать за свои чувства. Надеюсь, вы подвергли их должной проверке. И вновь прошу: не сочтите мой вопрос за недоверие. Материнская тревога, сами понимаете… Ери молитвенно сложила руки и низко опустила голову, словно прячась от этого допроса. — Я совершенно уверен в себе, — произнес Тэхён, — и готов убедить в этом вас, если бы только знал как. — Будь вы одним из нас… я имею в виду — городским человеком, — мне было бы проще судить. Прошло много лет с тех пор, как я покидала наш узкий, избранный круг, и потому я уже не столь искушена в людях вообще, как прежде. Хотя я никогда без веских на то причин не стану влиять на выбор своих дочерей, мой долг — предупредить вас: Ери чрезвычайно ранима в том, что касается её чувств. Рана, нанесенная её сердцу, будет неизлечима. В этом мы с ней схожи; я постигаю её натуру через свою собственную. Ери спрятала лицо на плече матери. Тэхён был глубоко тронут; он лихорадочно перебирал в уме слова, которыми мог бы развеять эти материнские страхи, но всякий довод казался ему бледным и ничтожным перед лицом такой искренности. — Ну полно, — прервала сцену госпожа Блессинг. — Мы больше не будем говорить об этом сейчас. Иди, приведи сестру! — Есть и другие моменты, мистер Ким, — продолжила она, оставшись с ним наедине, — которые, несомненно, уже занимали ваш ум. Господин Блессинг обсудит их с вами. Я взяла за правило никогда не вторгаться в его сферу обязанностей. Поскольку вас не ждали именно сегодня, он, как обычно, отправился в Таможню, но скоро он должен вернуться. Официальные труды, как вы понимаете, не терпят отлагательств. Если вы когда-либо служили государству, вы поймете его положение. Порой я жалею, что мы связали свою жизнь с политикой, но, с другой стороны, в этом есть свои преимущества. Тэхён, на которого куда большее впечатление произвели многозначительные манеры госпожи Блессинг, нежели её слова, смог лишь вымолвить: — Я искренне надеюсь, что мой визит не помешает делам господина Блессинга. — Увы, — вздохнула она, — они неотложны. Коллектор нуждается в его совете даже больше, чем в его непосредственной службе. Но, как я уже сказала, он переговорит с вами о будущем нашей малышки. Я называю её так, господин Ким, потому что она младшая, и мне до сих пор трудно осознать, что она уже достаточно взрослая, чтобы покинуть меня. Да… младшая, и уходит первой. Будь это Клементина, я была бы лучше подготовлена к такой перемене. Но мать всегда должна быть готова принести себя в жертву, если на карту поставлено счастье ребенка. Госпожа Блессинг с изысканной грацией едва коснулась уголков глаз крошечным батистовым платком, издала едва слышный, исполненный тайного смысла вздох и вновь облачилась в свою привычную мантию холодного достоинства. Дверь отворилась, и в комнату, ведомая сестрой, вновь вошла Ери. — Это моя старшая дочь, мисс Блессинг, — представила её мать. Молодая особа ограничилась крайне церемонным поклоном, явно намереваясь на этом исчерпать все знаки внимания, но Тэхён уже поднялся навстречу и порывисто протянул руку. Ей ничего не оставалось, кроме как вложить в его ладонь кончики четырех вялых пальцев, которые он попытался было сжать, но тут же выпустил, ощутив их безжизненность. Клементина была почти на целую голову выше сестры и отличалась весьма дородным сложением. У неё был маленький, капризно поджатый рот, бесцветные серые глаза под низким, узким лбом и волосы неопределенного русого оттенка. В тяжелых веках и одутловатости щек угадывалось фамильное сходство с отцовским портретом, висевшим на стене; и всё же в свежести её кожи и какой-то бьющей в глаза яркости красок еще теплился призрак былой или будущей красоты. При виде Тэхёна на её лице промелькнула тень блеклого любопытства, но ни единого слова приветствия так и не сорвалось с её губ. Тэхён украдкой взглянул на Ери, чья манера держаться внезапно стала подчеркнуто смиренной, и его обостренное чутье мгновенно уловило незримый яд сестринского соперничества. В застывшей маске лица Клементины читалось то абсолютное безразличие, которое ранит куда сильнее открытой вражды. С этой первой секунды она стала ему глубоко неприятна. Ери хранила скромное молчание, и беседа, вопреки всем стараниям матери, никак не желала оживать. Клементина изредка роняла односложные реплики, и их серебристая сладость каждый раз заставляла Тэхёна вздрагивать — настолько этот голос диссонировал с её тяжеловесным обликом и ледяным обхождением. Он испытал несказанное облегчение, когда мать и дочь, обменявшись многозначительными взглядами, поднялись, чтобы покинуть комнату. У самой двери госпожа Блессинг обернулась: — Разумеется, господин Ким, вы останетесь на наш семейный чай. Я распоряжусь подать его пораньше, поскольку вы, вероятно, еще не привыкли к нашим поздним городским часам. Едва дверь захлопнулась, Ери просияла и воскликнула: — Ну вот! Раз уж мама это сказала, можешь быть спокоен. Её домашние правила незыблемы, как законы мидян и персов. Возможно, она показалась тебе излишне чопорной — что ж, доля формализма стала для неё второй натурой, но она всегда отступает, когда мама по-настоящему тронута. Остался только папа, но я уверена, вы поладите; мужчины ведь всегда находят общий язык. Боюсь, Клементина не произвела на тебя… слишком радушного впечатления? Должна признаться тебе: она немного своеобразна. — Она очень молчалива, — отозвался Тэхён, — и совсем не похожа на тебя. — Это замечают все. Мы кажемся разными во всем, словно в наших жилах течет разная кровь. Но надо отдать Клементине должное: она выше личных симпатий или антипатий, она смотрит на людей абстрактно. Для неё ты — лишь абстрактный будущий родственник, и я сомневаюсь, что она сможет завтра вспомнить, черные у тебя волосы или того дивного золотисто-каштанового оттенка, который я так люблю. Тэхён невольно улыбнулся, не без удовольствия принимая эту тонкую лесть. — Тем более я рад, — сказал он, — что ты иная. Мне бы не хотелось, Ери, чтобы ты считала меня абстракцией. — Для меня ты очень настоящий, Тэхён, — ответила она с одной из своих самых пленительных улыбок. — Единственный в своем роде. Не прошло и десяти минут, как Ери, чьи чувства были напряжены до предела, несмотря на всю внешнюю беззаботность её болтовни, уловила щелчок дверного замка. Она вскочила, приложила палец к губам и, бросив на Тэхёна быстрый, предостерегающий взгляд, выскользнула в прихожую. Донесся приглушенный шепот, в котором невозможно было не узнать хриплый, низкий рокот мужского голоса. Господин Блессинг, лишенный на сей раз декораций в виде каннелированной колонны и пурпурного занавеса, оказался куда менее грозным, чем рисовало воображение Тэхёна. Годы прибавили ему веса и изрядно проредили шевелюру, но с тех пор, как высокие галстуки вышли из моды, его лицо утратило ту натянутую неподвижность и теперь выражало хроническое радушие, свойственное популярным политикам. Покрасневшие веки и припухлости под глазами также выдавали в нем человека, искушенного в партийных баталиях и долгих заседаниях. Однако, несмотря на морщины и общую огрубелость черт, сходство с портретом было разительным. Тэхёну показалось, что они знакомы уже целую вечность, и он первым протянул руку, как только господин Блессинг переступил порог. — Весьма рад встрече, мистер Ким, — изрек тот. — Неожиданное удовольствие, сударь, поистине неожиданное. Он стащил перчатку с левой руки, суетливым, выверенным движением одернул полы сюртука и жилет, поправил узел галстука, дернул за панталоны и, запустив пятерню в свои редкие седые пряди, тяжело рухнул в кресло. — Делу время, потехе час, сударь! — воскликнул он с этаким напускным удальством. — Мои труды на сегодня завершены. Госпожа Блессинг, полагаю, уже просветила вас относительно моей официальной миссии, но вы и вообразить не можете, какая требуется бдительность, дабы пресекать любые попытки обойти законы о государственных доходах. Мы — верные псы отечества, сударь, сторожа его казны! — Я вполне допускаю, — отозвался Тэхён, чувствуя, как внутри нарастает странная тяжесть от этого избытка слов, — что столь высокий пост сопряжен с колоссальной ответственностью. — Совершенно верно, сударь! И заметьте: при полном отсутствии адекватного вознаграждения. Выражаясь фигурально, через наши руки проходят миллионы, а платят нам гроши. Не будь в нас этого святого сознания службы во имя нации… впрочем, не стану развивать сей печальный предмет. Когда мы сойдемся ближе, вы сами рассудите, всегда ли чины следуют за талантами. Сейчас же наша задача — достичь взаимопонимания, или, как выражаемся мы в политике, подготовить почву. И я думаю, вы согласитесь: обстоятельства требуют от нас предельной откровенности, чисто по-мужски. — Разумеется! — ответил Тэхён, стараясь выдержать этот испытующий, хоть и подернутый елейностью взгляд. — Я лишь прошу вас, коль скоро я для вас человек новый, принимать мое слово на веру, пока у вас не появится возможность его проверить. — О, в отношении вас, сударь, я могу себе это позволить без тени сомнения. Мои связи — я бы даже сказал, мой долг — вынуждают меня иметь дело со множеством лиц, в кругу коих подобная доверчивость была бы равносильна гибели. Давайте же забудем о пропасти лет и жизненного опыта, что нас разделяет. Я вряд ли могу просить вас вообразить себя на моем месте, но, пожалуй, дело прояснится куда быстрее, если я без утайки изложу вам, как бы я сам поступил, будь мы сейчас в обратных ролях… Ери, дорогая, присмотри-ка за чаем. — Да, папа, — кротко отозвалась она и, скользнув мимо них, покинула гостиную, оставив мужчин в той вязкой тишине, что обычно предшествует решительному бою. — Будь я молодым человеком из провинции, — начал он, вновь обретая свой велеречивый тон, — и сумей я покорить сердце юной леди из… ну, я смею это сказать вам… из старинной фамилии, чьи родители пребывали бы в неведении относительно моего происхождения, достатка и видов на будущее, я бы почел за первый свой долг просветить этих родителей по каждому из пунктов. Я бы рассудил так: леди предстоит покинуть свою сферу ради моей. И пока сама привязанность остается жизненно важной для неё и для меня, её родители, естественно, пожелают сопоставить эти две сферы, дабы убедиться, что их дочь не лишится при этом переходе никаких существенных благ. Вы улавливаете мою мысль? — Я приехал сюда, — твердо произнес Тэхён, — с единственным намерением внести полную ясность. По крайней мере, я искренне надеюсь, что смогу удовлетворить ваше любопытство на мой счет. Вам не составит труда проверить каждое мое слово. — Прекрасно. Что ж, начнем, пожалуй, с вопроса о Семье. Поймите меня правильно: я упоминаю об этом исключительно потому, что в наших старых общинах Семья есть не что иное, как печать Характера. Устоявшееся имя — это своего рода гарантия личных качеств, добродетелей. Мне, право слово, безразлично, был ли мой далекий предок из рода де Бельсенов — хотя красота и здоровье всегда были нашими фамильными чертами; важно лишь то, что он передал по наследству определенные штрихи натуры, которые… которые другим, возможно, описать легче. Фамилию Ким не назовешь обыденным; по правде сказать, звучит весьма благородно, ведь за ним стоит блеск золота, но я, признаться, не знаком с ветвями вашего конкретного клана. Тэхён подавил мимолетное искушение улыбнуться и ответил с той обезоруживающей прямотой, которая была ему единственной защитой: — Мои предки происходят из корейского государства Силла — это, пожалуй, всё, что мне известно доподлинно. Хотя до меня доходили предания, что наш род берет начало от великих правителей, чье имя означало «золото», а в конце девятнадцатого века его переняли и те, кто служил их клану. — Вам непременно стоит заняться этим вопросом, сударь, — наставительно произнес господин Блессинг, — ибо благородная родословная есть не что иное, как залог благопристойного поведения. Клан из Кимхэ, насколько мне известно, — это старая и уважаемая кровь. Но оставим это. Ери поведала мне, что вы владеете прелестной фермой, однако я столь несведущ в делах сельских — а мои официальные обязанности приучили меня мерить собственность по иным, куда более строгим стандартам, — что, признаться, пока вы не представите мне это имение в цифрах, я едва ли смогу… Он многозначительно умолк, но Тэхён был уже во всеоружии, готовый удовлетворить это чиновничье любопытство. — В моем распоряжении две сотни акров, — сказал он, — и при самой скромной оценке акр стоит около ста тридцати долларов. На имении числится закладная в пять тысяч, срок которой еще не истек; однако у меня вложены почти такие же средства в иные бумаги, так что ферма в полной мере отражает масштаб моего имущества. — Хм, — протянул господин Блессинг, вонзив большие пальцы в проймы жилета и словно взвешивая услышанное на невидимых весах, — для города это, прямо скажем, сумма невелика, но смею полагать, что в провинции подобное состояние считается весьма достойным. Очевидно, оно приносит определенный ежегодный доход? — Прежде всего, это очень уютный и надежный дом, — ответил Тэхён, чувствуя, как в нем просыпается гордость хозяина. — За вычетом всех семейных нужд, которые ферма покрывает почти сполна, она дает чистую прибыль от тысячи до полутора тысяч долларов в год, в зависимости от того, насколько милостивой окажется природа. — Двадцать шесть тысяч капитала! И всего пять процентов годовых! — воскликнул господин Блессинг с оттенком искреннего прискорбия в голосе. — О, сударь, будь у вас эти деньги на руках и владей вы искусством пускать их в оборот, вы могли бы забирать десять, пятнадцать, двадцать процентов! Немало людей, имея за душой куда меньше, становились миллионерами за пять лет. Но для этого потребна хватка, сударь, истинная мужская отвага и опыт! — Ни тем, ни другим я не могу похвастаться в полной мере, — заметил Тэхён, — зато мой доход надежен. Не будь Ери так влюблена в деревню и не знай она так хорошо наш уклад, я бы, пожалуй, поостерегся предлагать ей столь тихую и непритязательную жизнь, но… — О, избавьте! — перебил его господин Блессинг. — С самого её возвращения мы только и слышим, что о коровах, ключевой воде и плакучих ивах. Надеюсь, ради вашего же блага, что этот пыл не угаснет, ибо я вижу: вы твердо намерены составить счастье друг друга. У меня нет ни малейшего желания разыгрывать роль непреклонного отца. Вы встретили меня как мужчина, сударь. Вот моя рука! Я глубоко убежден, что в качестве моего зятя вы не только не уроните, но и приумножите добрую славу нашего семейства!***
Семейный чай был накрыт в тесной столовой в задней части дома. Господин Блессинг, чье радушие по отношению к Тэхёну после официального благословения росло с каждой минутой, шествовал впереди, успев на ходу подать жене едва уловимый знак, прежде чем семейство заняло свои места за столом. Тэхён был единственным, кто не заметил этой безмолвной передачи разведданных; однако последствия её были таковы, что он стремительно ощутил себя в особняке Блессингов как дома. Даже Клементина смягчилась ровно настолько, чтобы пропеть своим самым серебристым голосом: «Не желаете ли масла, господин Ким?» Стол, по правде говоря, являл собой полную противоположность сытным деревенским ужинам. На нем теснилось множество миниатюрных блюдец, на которых покоились столь прозрачные ломтики, что они скорее дразнили, нежели утоляли голод; и всё же Ери (разумеется, это была её заслуга!) сумела придать трапезе тот флёр элегантности, который, по крайней мере, льстил эстетическому чувству. Тэхён принимал крошечную чашку, жидкий чай, пять капель молока и крупицу сахара, даже не задаваясь вопросом, приятен ли этот напиток на вкус; он расчленил похожий на осенний лист кусочек мяса и поглотил несколько хлебных вафель, в блаженном неведении относительно того, сыт ли его желудок. Он чувствовал главное: его приняли в Семью. Господин Блессинг был величественно любезен, госпожа Блессинг — по-матерински участлива, Клементина признала сам факт его существования, а Ери… ему достаточно было одного взгляда на её сияющие глаза, на нежный румянец щек и очаровательное, лихорадочное возбуждение в манере держаться, чтобы разгадать ту безмерную легкость, что воцарилась в её сердце. Он позабыл о смутной тревоге, предшествовавшей его визиту, об унизительном замешательстве первой встречи — всё поглотило знание того, что Ери счастлива и что её родители не препятствуют их любви. Было решено, что он останется на ночь. Госпожа Блессинг не принимала никаких возражений; отныне он должен был считать их дом своим. Она даже пообещала называть его просто «Тэхён», но не сейчас — не раньше, чем получит законное право именовать его «сыном». Это известие обрушилось на неё внезапно, но её долг — радоваться, и вскоре она привыкнет к перемене. Всё это было произнесено с такой простотой и сердечностью, что Тэхён проникся искренней симпатией к этой статной женщине и бессознательно решил принять свою судьбу, какие бы черты она ни приобрела. По крайней мере, до того самого главного события; а после — всё будет в его руках… и руках Ери. После чая два или три часа тянулись довольно лениво. Господин Блессинг сидел в тесном колодце заднего двора и дымил сигарой до самых сумерек; затем семья собралась в «гостиной», где было немного музыки и обрывки светских сплетен, прерываемых паузами тишины, пока госпожа Блессинг не промолвила: — Пожалуй, вам стоит проводить господина Кима в его комнату, дорогой. Мы, должно быть, уже перешли за границы того часа, когда он привык отходить ко сну. Если так, я знаю, он нас извинит; мы ещё успеем привыкнуть к привычкам друг друга. Когда господин Блессинг вернулся, он первым делом распахнул окно, выходящее на задний двор, придвинул к нему кресло, снял сюртук и, усевшись, раскурил новую сигару. Его супруга закрыла ставни на окнах фасада, задвинула ночные засовы на дверях и опустилась в кресло подле него. Ери крутанулась на табурете для пианино, приготовившись к предстоящему совету, а Клементина грациозно расположилась в ближайшем углу софы. — Ну, как он тебе? — спросил господин Блессинг после нескольких безмолвных, сладостных затяжек. — Он хорош собой и кажется кротким, но он моложе, чем я ожидала. Ты уверена в его… в его чувствах, Ери? — О, мама! — воскликнула Ери. — Что за вопрос! Я могу судить о них лишь по своим собственным. Клементина как-то странно скривила губы, но промолчала. — Такое чувство, будто мы теряем Ери окончательно, — возобновила госпожа Блессинг. — Не представляю, как она сможет удержаться в нашем кругу, если только они не будут проводить часть зимы в городе, и достаточно ли у него средств… Она умолкла и выжидающе посмотрела на мужа. — Ты вечно смотришь на фасад, — отозвался он, — и никогда не берешь в расчет шансы. Брак — это сделка, бросок костей, своего рода запуск бумажного змея (за исключением нашего случая, дорогая), и, после всего, что я узнал о нашем будущем зяте, должен сказать: у Ери на руках козыри. — Я знала, что он тебе понравится, папа! — вскричала восторженная Ери. Господин Блессинг с минуту пристально смотрел на неё, а затем многозначительно подмигнул; но она сделала вид, что не заметила этого жеста. — Есть и еще одно обстоятельство, — промолвила его супруга. — Если свадьба состоится этой осенью, у нас остается всего два месяца на сборы; и как ты намерен решить вопрос с… с деньгами? Разумеется, позже мы сможем сэкономить, но траты предстоят незамедлительные и пугающие. Я думала, быть может, устроить скромную частную церемонию… Обвенчаться в дорожных платьях, понимаешь, прямо перед отходом поезда, без пригласительных карточек — в высших кругах иногда так поступают. — Не пойдет! — отрезал господин Блессинг, властно взмахнув правой рукой. — Муж Ери должен иметь возможность воочию убедиться в нашем положении в обществе. Я приглашу и Коллектора, и Сюрвейера, и Главного Оценщика. Деньги нужно раздобыть. Я готов был бы заложить даже… Он окинул комнату испытующим взором, инспектируя потертый ковер, укрытые нанковыми чехлами кресла, старое пианино и, наконец, два портрета. — …Твой портрет, дорогая моя; но, если только это не кисть Стюарта, мне и десяти долларов за него не выручить. Что ж, придется нести твой бриллиантовый гарнитур, рубины Ери и жемчуга Клементины! Он откинулся на спинку кресла и зашелся в приступе неистового веселья. Дамы же, напротив, замерли, приняв вид суровый и чопорный. — Грешно, Бенджамин, — строго заметила Элиза, — паясничать над нашими бедами в столь важный час. Я не вижу иного выхода, кроме как откровенно поведать господину Киму о нашем положении. Мне кажется, он еще слишком молод, чтобы бедность могла его оттолкнуть. — Мама, это разобьет мне сердце, — простонала Ери. — Я не вынесу такого унижения в его глазах. — Безусловно, это было бы самым разумным, — пропела Клементина, подав голос впервые за всё время. — Ох уж эти женщины — вечно вас бросает из одной крайности в другую! — воскликнул отец семейства. — Если не можете получить белое, тут же заявляете, будто на свете нет иного цвета, кроме черного. Когда все средства исчерпаны, человек с хваткой и характером берется за дело и выстраивает новый план. Клянусь душой, я и понятия не имею, откуда возьмутся деньги, но дайте мне десять дней, и у Ери будет её белый атлас. А теперь, девочки, вам пора спать. Господин Блессинг молча курил, пока звук шагов его дочерей не затих на лестнице; затем, с силой хлопнув себя по бедру, он воскликнул: — Клянусь Юпитером, Элиза, будь я хоть вполовину так же остер умом, как эта девчонка, я бы уже давно занял кресло Коллектора! — Что ты имеешь в виду? Она, кажется, искренне к нему привязана. — О, несомненно! Но у неё поразительный талант читать в душах. Этот юноша всё еще представляет собой довольно «зеленую» древесину; во что он превратится, когда просохнет, зависит только от неё. Честен как божий день — ничего не поделаешь, сельская жизнь в этом смысле неподражаема. Но какая жалость, что такой фонд для операций будет лежать без дела; у него в руках «гнездовое яйцо», из которого могли бы вылупиться миллионы! — Я надеюсь, Бенджамин, что после всего твоего прискорбного опыта… — Молю тебя, не причитай заранее, особенно сейчас, когда нам улыбнулась удача. Ери сделала верную ставку, и я доверяю ей — она не упустит своих возможностей. К тому же, это поможет и Клементине; когда в семье случается одна свадьба, за ней обычно следует другая. Бедная девочка, она ждала слишком долго. В тридцать три года рынок становится о-о-очень вялым. — И всё же Ери уже тридцать, — вздохнула Элиза, — а ведь цвет лица и манеры Клементины всегда считались несравненно лучшими. — В том-то и кроется её роковая ошибка! — Бенджамин Блессинг раздраженно стряхнул пепел, и в его голосе прорезались нотки разочарованного знатока. — Невозможно было создать более совершенный слепок с манер и поз миссис Халибат, и всё это работало до тех пор, пока именно миссис Халибат задавала тон всему обществу. Но с тех пор как она отбыла в Европу, а её место каким-то чудом заняла эта выскочка, миссис Басс, Клементина стала… как бы это выразиться… неактуальной. У меня нет претензий к её цвету лица — это мода вечная, но от неё ждут живости, остроумия, блеска! А она застывает в пространстве, словно Венера Милосская. Она ведь похожа на меня, Элиза, а значит, ей не может недоставать ни ума, ни такта. Неужели ей было так трудно хоть немного расслабиться в присутствии Кима, нравится он ей или нет? — Ты же знаешь, — отозвалась Элиза с тем горьким смирением, которое приходит лишь после долгих лет безуспешной борьбы, — мне никогда не удавалось по-настоящему управлять Клементиной. Если бы она хоть изредка вступала в спор, если бы возражала мне, я могла бы нащупать нити влияния… Но она просто ускользает от любого обсуждения. — Опять эта манера миссис Халибат! — Бенджамин хмыкнул. — Тогда это было в новинку, и при поддержке мужниных капиталов её пресловутые «грация», «самообладание» и «безмятежность» сокрушали любое сопротивление. Дай мне пятьдесят тысяч в год, и я возведу Клементину на тот же пьедестал! Но довольно… вернемся к главному. Я полагаю, нам потребуется не меньше пятисот долларов. — Трёхсот, я думаю, будет вполне достаточно, — мягко вставила супруга. — Триста или пятьсот — раздобыть одну сумму так же трудно, как и другую. Попробую нацелиться на пятьсот, и если удача улыбнется мне с лишними двумя сотнями… знаешь, эти маленькие, осторожные операции, которые всегда оборачиваются успехом… глядишь, у меня на руках будет вся сумма задолго до того, как придет срок платить. Элиза ответила лишь слабой, меланхоличной улыбкой, в которой сквозила безнадежность, и на этом их ночной совет был окончен. В это время Тэхён, оставшись один в отведенной ему комнате, чувствовал, что сон бежит от него, пугаясь лихорадочного возбуждения, охватившего его душу. Он сидел у распахнутого окна, всматриваясь в сумеречную, навевающую тоску улицу, чьё безмолвие лишь раз в четверть часа нарушалось случайным прохожим. Тень одинокого путника, выныривая из густого мрака в неверный круг фонарного света, причудливо сокращалась до размеров шляпы, а затем вновь вытягивалась, исчезая в темноте по ту сторону улицы. Новые знакомства, только что приобретенные им, пульсировали в сознании с особой остротой; он всё еще чувствовал на себе их липкую, непривычную атмосферу. Эти люди были столь непохожи на всех, кого он знал прежде, что он искренне опасался совершить несправедливость, доверившись первому, возможно, пристрастному впечатлению. Впрочем, в отношении Клементины его милосердие дало осечку. Сосредоточив всю свою неприязнь на ней, он убеждал себя, что её родители приняли его со всем тем вниманием, на какое мог рассчитывать совершенный чужак. Более того, какими бы ни были её близкие, Ери здесь, в родных стенах, оставалась ровно той же, что и в гостях в провинции: той же игривой, пленительной и непосредственной натурой. Тэхён начал подозревать, что нынешняя жизнь была глубоко чужда её душе. И если это так, их союз должен был стать для неё долгожданным избавлением. Эта мысль увлекла его в лабиринт грез, где его разум блуждал с восторженным упоением. Он был настолько поглощен планированием их будущего домашнего очага, что не услышал, как сестры вошли в соседнюю комнату, отделенную от его спальни лишь тонкой, едва ли не символической перегородкой. — Белый атлас! — внезапно донесся до него резкий голос Клементины. — Разумеется, у меня будет такой же. Мне он пойдет куда больше, чем тебе. — Мне казалось, ты могла бы довольствоваться светлым шелком, — возразила Ери, и в её голосе Тэхён уловил нотку усталости. — Расходы и без того будут непомерными. — Посмотрим, — коротко отрезала Клементина, и Тэхён услышал её мерные шаги, словно она мерила комнату из угла в угол, вынашивая какой-то свой, тайный план. После затянувшейся паузы голос Ери зазвучал вновь, на этот раз с оттенком горького торжества: — Да ладно тебе… Скоро я перестану путаться у тебя под ногами. — Хотела бы я знать, как много он о тебе ведает! — воскликнула Клементина, и в её интонациях прорезался яд. — Там твои уловки были в новинку, и ты вела свою игру без труда. Дальше она понизила голос до шипения, и Тэхён смог разобрать лишь отдельные, обрывочные слова. Он поднялся, кипя негодованием от этой бесчестной сестринской атаки и не желая более быть невольным свидетелем их раздора; но, очевидно, его движение осталось незамеченным. Ери ответила что-то сдавленным, возбужденным тоном, в котором промелькнуло слово «цвет лица». — Что ж, остается одно, — продолжала Клементина с безжалостной методичностью, — одна вещь, которую тебе придется хранить в строжайшей тайне, и это — день твоего рождения. Ты действительно собираешься сказать ему, что тебе уже… Тэхён, чувствуя, как внутри него вскипает невыносимое негодование, резко схватил спинку стула и импульсивным, почти судорожным движением наклонил его, позволив с грохотом рухнуть на пол. Затем он подошел к окну, с силой захлопнул створки и начал готовиться ко сну — нарочито шумно, подчеркивая каждое свое движение звуками, которые были ему совершенно не свойственны. В соседней комнате тотчас послышался приглушенный шепот и поспешная, притихшая суета, но более ни единого слова, которое можно было бы разобрать, не донеслось. Прежде чем провалиться в сон, Тэхён пришел к твердому, почти фаталистическому убеждению: он был для Ери не просто возлюбленным — он был её спасителем. Эта мысль не тяготила его; напротив, она наполнила его существование новым, возвышенным смыслом, придав его жизни ту весомость и значимость, в которых он так отчаянно нуждался. На следующее утро, сколь бы ни мучило Ери тайное любопытство — а оно, несомненно, грызло её изнутри, — она не сделала ни малейшей попытки выяснить, какая часть ночного раздора достигла его ушей. Она встретила его с такой кроткой, безмятежной неосведомленностью о собственных страданиях, что Тэхён лишь окончательно укрепился в своей правоте: подобные болезненные сцены, должно быть, стали для неё привычной обыденностью, раз она научилась столь искусно и быстро их забывать. Приветствие Тэхёна, обращенное к Клементине, было сухим и ледяным, однако та, казалось, даже не удостоила его холодность вниманием, пребывая в своем обычном состоянии величественного безучастия. Прежде чем он покинул этот дом, было окончательно решено: свадьба состоится в октябре.
