Скорость света в твоих глазах

Они покинули участок через подземный паркинг, избегая лишних глаз. Кейске вёл FD медленно, осторожно, словно машина могла разбиться от малейшего неверного движения. В салоне пахло кожей, бензином и ими — смесью его одеколона и её шампуня. Такуми сидела, прижавшись затылком к подголовнику, и смотрела в ночное небо. Её пальцы бессознательно поглаживали ткань рюкзака, где лежала металлическая коробка. Она молчала, но это молчание не было тяжёлым. Кейске бросил на неё быстрый взгляд. В темноте салона её профиль казался вырезанным из слоновой кости — чёткая линия челюсти, изгиб шеи, прядь волос, выбившаяся из хвоста. Он вспомнил, как эти волосы рассыпались по столу, смешиваясь с отчётами и протоколами. Как её пальцы впивались в его спину. Как она сказала «прекрасно». Он резко перевёл взгляд на дорогу. — Кавамура, — произнёс он, чтобы нарушить тишину. — Завтра я пробью её. Кто она, на кого работает, кому сливает информацию. — Я сама займусь, — отозвалась Такуми. — Это моя юрисдикция. — Твоя юрисдикция только что трахнула тебя на рабочем столе, — напомнил он без тени насмешки. Просто констатация факта. Она повернула голову и посмотрела на него. В её взгляде не было смущения — только усталая прямота. — Значит, мы оба скомпрометированы. И что? Он не нашёл ответа. Они въехали на территорию особняка. Автоматические ворота бесшумно разошлись в стороны. Кейске заглушил двигатель, и тишина гаража накрыла их, плотная, как ватное одеяло. — Твоя лодыжка? — спросил он, не глядя на неё. — Лучше. Спасибо. — Плечо? — Тоже. Он кивнул. Пауза затягивалась. — Мы не должны об этом говорить? — наконец спросил он. — О том, что произошло. Она помолчала, потом ответила: — Не знаю. Я не очень… — она запнулась, подбирая слова. — Я не умею говорить о таких вещах. — Я тоже. Это признание далось ему тяжелее, чем он ожидал. Кейске Такахаши, который годами коллекционировал женщин как дорогие запчасти для машины, только что признался, что не умеет говорить о сексе. Ирония судьбы. — Тогда давай не будем, — сказала Такуми. — Просто… примем как факт. Он посмотрел на неё. В полумраке гаража её глаза блестели, отражая тусклый свет ламп. — Хорошо, — сказал он. — Факт. Они вышли из машины. В доме было тихо — Цугуми, вероятно, уже спала, утомившись ждать их возвращения. Кейске проводил Такуми до гостевой спальни. — Если захочешь есть или… — начал он. — Я в порядке, — перебила она. — Мне нужно поспать. Завтра будет тяжёлый день. Он кивнул. Она уже взялась за ручку двери, когда он остановил её. — Такуми. Она обернулась. — То, что я сказал Рёсукэ, — произнёс он, глядя прямо в её карие глаза. — Это правда. Ты стоишь того. Она долго смотрела на него. Потом, вместо ответа, сделала шаг вперёд и поцеловала его — коротко, легко, почти целомудренно. Исчезла за дверью прежде, чем он успел что-либо сказать. Кейске остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь. Его губы всё ещё хранили тепло её поцелуя. «Факт», — повторил он про себя. Он не помнил, как добрался до своей спальни. Не помнил, раздевался ли или просто рухнул на кровать в одежде. Помнил только темноту за окном и запах её волос, всё ещё ощутимый на его пальцах. Проваливаясь в сон, он думал о Кавамуре. О Курате. О «Смотрителе», чьё лицо скрывалось в тени. О том, что кто-то хотел использовать его желание как оружие против него же. Но в центре всех этих мыслей была она. Фудживара Такуми. Женщина, которая не сломалась под взрывной волной, не отступила перед его холодностью, не убежала, когда он, потеряв контроль, набросился на неё с голодом отравленного зверя. Она осталась. Она сказала «прекрасно». Он уснул с этим словом на губах. Такуми лежала на кровати в гостевой спальне, глядя в потолок. Шёлковые простыни приятно холодили кожу — она приняла душ, смывая с себя усталость, запах участка и его запах. Но его запах оставался в памяти. Горьковатый, терпкий, мужской. Она чувствовала его на своих губах, на шее, на груди. Она не жалела. Удивлялась себе — но не жалела. Она всегда считала себя рациональной. Следователь, аналитик, человек, который взвешивает риски и принимает решения на основе фактов. То, что произошло сегодня, не имело никакой рациональной основы. Это было опасно, непрофессионально, глупо. Но когда его губы нашли её — когда он смотрел на неё этими безумными голубыми глазами и спрашивал разрешения, давая ей шанс уйти, — она поняла, что не хочет быть рациональной. Она хотела его. Хотела так сильно, что это желание затмило все остальные чувства — страх, осторожность, здравый смысл. И сейчас, лёжа в его доме, на его белье, под его охраной, она всё ещё хотела. — Чёрт, — прошептала она в темноту и закрыла глаза. Ей снилась горная дорога. Белая «Хачироку» летела вниз по серпантину, и рядом, в жёлтом FD, был он. Они мчались параллельно, на грани сцепления, и ветер свистел в открытых окнах. Она смеялась — впервые за долгое время смеялась по-настоящему, свободно, отчаянно. А потом она проснулась от тихого стука в дверь. — Такуми. Голос Кейске. Хриплый, напряжённый. Она села на кровати, накинула халат — на этот раз свой, чистый, который Цугуми каким-то чудом нашла и постирала. — Войди. Он вошёл. На нём была только футболка и домашние брюки, волосы растрёпаны, под глазами тени. Он выглядел так, будто не спал вовсе. — Я не мог уснуть, — сказал он. — Всё время думал о том, что случилось. — Я тоже, — призналась она. — И я подумал… — он сделал паузу, словно собираясь с духом. — Если это был разовый случай, продиктованный наркотиком и обстоятельствами, я приму это. Мы никогда не будем об этом говорить. Но если это… не разовый случай… Она смотрела на него. В полумраке комнаты его голубые глаза казались почти чёрными. — Что ты хочешь сказать, Кейске? — тихо спросила она. Он шагнул ближе. — Я хочу сказать, что мне недостаточно того раза. Даже если это безумие. Даже если мы рискуем всем. Даже если завтра нас убьют или посадят, или… — он сбился. — Я хочу тебя. Не потому что меня отравили. Потому что я не могу перестать хотеть. Она встала с кровати. Подошла к нему вплотную. — Ты уверен? — спросила она, глядя ему в глаза. — Потому что если мы сделаем это снова — осознанно, без принуждения, — обратной дороги не будет. — Я знаю, — ответил он. — И я не хочу обратной дороги. Она протянула руку и коснулась его щеки. Кожа была тёплой, чуть шершавой от пробивающейся щетины. Он закрыл глаза, прижимаясь к её ладони. — Тогда не уходи, — прошептала она. Он не ушёл. В этот раз не было безумной спешки, животного голода, продиктованного химией. В этот раз было медленно. Почти болезненно медленно. Он раздевал её — пуговица за пуговицей, сантиметр за сантиметром открывая кожу. Целовал каждую родинку, каждую линию ключицы, каждый изгиб талии. Она дрожала под его губами, но не от холода. Она касалась его так же — изучала руками его грудь, живот, плечи, отмечая шрамы, о которых он никогда не рассказывал. Он позволял ей. Более того — он хотел, чтобы она знала. Каждую отметину, каждую уязвимость. Он вошёл в неё медленно, глядя в глаза. Она обхватила его лицо ладонями, не давая отвести взгляд. — Не отворачивайся, — прошептала она. — Не буду, — пообещал он. Они двигались в темноте, под шелест шёлка и тиканье часов. Его стоны смешивались с её дыханием, её пальцы путались в его волосах, его губы находили её губы снова и снова. Когда всё закончилось, он не ушёл. Он лежал рядом, прижимая её к себе, и гладил её волосы. — Я не знаю, что мы делаем, — сказала она в его плечо. — Но я не хочу останавливаться. — Я тоже, — ответил он. За окном начало светать. Серый, холодный рассвет поднимался над Такасаки, обещая новый день, новые опасности, новые вопросы. Но здесь, в этой комнате, было тепло. И ответы подождут. Он уснул первым — дыхание выровнялось, пальцы разжались, лицо разгладилось от напряжения. Во сне он выглядел моложе, почти мальчишкой. Такуми смотрела на него долго. Потом осторожно, стараясь не разбудить, коснулась губами его виска. — Факт, — прошептала она, пробуя слово на вкус. И закрыла глаза.