Скорость света в твоих глазах

Остаток дня прошел в лихорадочном ритме. Такуми пробивала Кавамуру по всем базам, Кейске обзванивал свои контакты — тех, кто остался еще с бандитских времен и теперь работал в легальном, но не всегда чистоплотном бизнесе. К вечеру у них сложился портрет. Кавамура Риэ, тридцать два года. Бывший сотрудник службы безопасности «Курата-групп». Уволилась три месяца назад, якобы по семейным обстоятельствам. Устроилась в полицейский архив через знакомого в муниципалитете — того самого, который числился в списке контактов Кураты. Проживала одна в съемной квартире в спальном районе. Соседи сказали, что видела ее утром — грузила вещи в машину и уехала в неизвестном направлении. — Она знала, что мы ее вычислим, — сказала Такуми, откидываясь на спинку стула. — Слишком чисто исчезла. — Или ей помогли исчезнуть, — мрачно добавил Кейске. Они сидели в машине, припаркованной у обочины напротив опустевшего дома Кавамуры. Вечерние сумерки сгущались, зажигались фонари. Такуми смотрела на темные окна, и в ее глазах отражалась усталость. — Если Курата убирает свидетелей так быстро, у нас мало времени, — тихо сказала она. — Он знает, что диски у нас. Знал еще до взрыва. Иначе не подослал бы Кавамуру. — Или это не Курата, — возразил Кейске. — Или не только Курата. Кавамура работала на него, но виагру подсыпала мне. Не тебе. Не пыталась убить, не пыталась украсть улики. Просто… — он запнулся. — Просто хотела, чтобы ты потерял контроль, — закончила Такуми. — Чтобы дискредитировать тебя. Или меня. Или нас обоих. Кому-то нужно, чтобы мы отвлеклись. Или чтобы наше расследование потеряло доверие. — «Смотритель», — выдохнул Кейске. — Это его почерк. Не прямое нападение, а манипуляция. Использовать наши слабости против нас. Они переглянулись. Оба думали об одном и том же: это сработало. Они отвлеклись. Потеряли контроль. И пусть виагра была спусковым крючком, но желание — их собственное, настоящее. «Смотритель» просто открыл клетку и выпустил зверя наружу. — Он играет с нами, — сказала Такуми. — Наблюдает. Проверяет наши реакции. Ищет уязвимости. — И находит, — глухо ответил Кейске. Она протянула руку и сжала его пальцы. — Мы знаем, что он это делает. Это уже преимущество. Он кивнул, но напряжение не ушло. Ночь они провели в особняке. Цугуми уехала по своим делам, оставив их одних в огромном пустом доме. Тишина давила на уши, но близость друг друга успокаивала. Они не занимались любовью. Просто лежали рядом на кровати в гостевой спальне, переплетя пальцы, и смотрели в потолок. Разговаривали о деле, о Курате, о «Смотрителе», о Кавамуре. Обо всем, кроме того, что происходило между ними. Но это «кроме» висело в воздухе, плотное и осязаемое. — Кейске, — тихо сказала Такуми в темноте. — М? — Тот разговор с братом. Ты сказал, что я «стою того». Чего именно? Он долго молчал. Она уже решила, что он не ответит. — Всего, — наконец произнес он. — Риска. Неизвестности. Того, что будет после. — Пауза. — Того, что я чувствую. Она повернула голову к нему. В темноте его профиль казался вырезанным из мрамора. — И что ты чувствуешь? Он повернулся к ней. Его глаза блестели. — Я не знаю, как это называется. Я никогда раньше… — он сбился. — Когда ты рядом, все остальное перестает иметь значение. Дело, опасность, Курата, «Смотритель». Я думаю только о том, чтобы ты была в безопасности. Чтобы ты улыбалась. Чтобы ты смотрела на меня так, как сейчас. — Как? — Как будто я не пустое место. Она приподнялась на локте и посмотрела на него сверху вниз. — Ты никогда не был пустым местом, Кейске. Ты просто не позволял никому заглянуть внутрь. — А ты заглянула. — Ты сам открыл дверь. Он потянулся к ней, и она ответила на поцелуй. Медленный, глубокий, полный обещаний. Этой ночью они не спали долго. Утром позвонил Рёсукэ. Кейске взял трубку на кухне, пока Такуми принимала душ. Голос брата был таким же ровным, бесстрастным, как всегда. — Я в городе. Буду через час. — Ты же говорил, через два дня. — План изменился. — Пауза. — Цугуми сказала, у тебя проблемы. — У меня все нормально. — Ты звонил мне ночью и говорил про какую-то женщину. Это не похоже на «нормально». Кейске стиснул зубы. — Это мое личное дело. — Твои личные дела становятся семейными, когда в них замешаны люди, связанные с Куратой. Я навел справки. Фудживара Такуми, следователь, дочь Бунты Фудживары. Чистое досье, никаких связей с криминалом. Но она копает под Курату, а Курата не прощает тех, кто копает под него. — Я знаю. — И ты все равно в этом участвуешь. — Да. Рёсукэ замолчал. Кейске слышал его дыхание — ровное, спокойное. — Ты влюблен в нее, — сказал Рёсукэ. Это не было вопросом. Кейске молчал. Он не знал, как ответить на то, что сам себе боялся признать. — Я приеду, — сказал Рёсукэ. — Мы поговорим. — О чем? — О том, как выжить. — И он повесил трубку. Кейске стоял посреди кухни, сжимая телефон в руке. За спиной послышались шаги — Такуми вышла из душа, закутанная в халат, с мокрыми волосами. — Плохие новости? — спросила она, глядя на его лицо. — Рёсукэ едет. Она кивнула, принимая информацию. — Хорошо. — Хорошо? — он повернулся к ней. — Ты не понимаешь. Он будет задавать вопросы. Он увидит… — Что он увидит? — спокойно спросила она. — Двух людей, которые работают вместе и спят вместе? Это не преступление, Кейске. — Для моей семьи — да. Она подошла ближе, взяла его за руки. — Твоя семья — это Цугуми, которая завтракала с нами и улыбалась. Это отец, который дал тебе связи, чтобы ты мог мне помогать. Это брат, который бросил конференцию и приехал, потому что беспокоится о тебе. — Она сжала его пальцы. — Они не монстры. Они просто люди, которые любят тебя и боятся за тебя. Он смотрел на нее. В ее карих глазах не было страха. Только уверенность. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тоже боюсь за тебя, — тихо сказала она. — И это не делает меня монстром. Он выдохнул — долго, шумно, будто сбрасывая тяжелый груз. — Я не знаю, что сказать ему, — признался он. — Скажи правду. — Я не умею. — Тогда молчи. Он сам увидит. Она отпустила его руки и пошла одеваться. Кейске остался стоять у окна, глядя на подъездную дорожку. Через сорок минут белый FC Рёсукэ въехал в ворота. Рёсукэ Такахаши вышел из машины с хирургической точностью — каждое движение было выверенным, экономным, лишенным лишней энергии. Он был выше Кейске на пару сантиметров, черноволосый, с теми же голубыми глазами, но взгляд — холоднее, отстраненнее. Врач, привыкший видеть людей в их самой уязвимой форме и не позволяющий себе эмоций. Он окинул брата быстрым взглядом — профессиональным, сканирующим. — Ты плохо спишь, — сказал он вместо приветствия. — Спасибо, капитан Очевидность, — огрызнулся Кейске. Рёсукэ не отреагировал на сарказм. Его взгляд скользнул мимо брата, в дом, где в дверях стояла Такуми. Она не пряталась, не отводила глаз. Стояла прямо, спокойно, в простой белой блузке и темных брюках, с мокрыми волосами, собранными в небрежный пучок. Рёсукэ смотрел на нее долго — целых десять секунд, вечность по его меркам. Потом кивнул. — Фудживара-сан. — Такахаши-сан. — Ее голос был ровным. — Спасибо, что приехали. — Я приехал не ради вас. — Я знаю. Рёсукэ прошел мимо Кейске в дом. Остановился в гостиной, оглядел интерьер — свой, привычный, но словно увиденный впервые. — Курата, — сказал он без предисловий. — Вы копаете под Курату. — Да, — ответила Такуми. — У вас есть доказательства его связи с убийством Сато Марико? — Косвенные. Но достаточно весомые, чтобы продолжать расследование. — И вы планируете передать их в прокуратуру? — Когда соберем достаточно для обвинения. Рёсукэ кивнул, будто сверяясь с мысленным чек-листом. — Курата имеет связи в прокуратуре. Если вы придете к ним сейчас, дело закроют, улики «потеряются», а вас отстранят. — Мы знаем. — И вы все равно продолжаете. — Да. Рёсукэ снова замолчал. Его взгляд переместился на Кейске, который стоял у входа, скрестив руки на груди, с выражением «мне все равно, что ты скажешь» на лице. — Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Рёсукэ. — Помогаю следствию. — Ты подставляешься под удар. Ради женщины, которую знаешь меньше недели. — Ради правосудия, — поправил Кейске. Рёсукэ посмотрел на него. Долго. Пристально. — Ты всегда был плохим лжецом, — сказал он. — Даже хуже, чем я. Кейске открыл рот, чтобы возразить, но Рёсукэ уже повернулся к Такуми. — У меня есть информация. — Он достал из внутреннего кармана пиджака конверт. — Курата финансирует несколько клиник в префектуре. Официально — благотворительность. Неофициально — схема отмывания денег через медицинское оборудование. Я наткнулся на это случайно, когда проверял поставки в нашу больницу. Такуми взяла конверт, открыла. Внутри были распечатки банковских переводов, накладные, имена. — Почему вы даете это нам? — спросила она. Рёсукэ помолчал. — Потому что это правильно, — сказал он. — И потому что мой брат… — он взглянул на Кейске, — …редко бывает в чем-то уверен. Когда он уверен — значит, это действительно важно. Кейске смотрел на брата так, будто видел его впервые. — Ты мог просто дать мне это, — сказал он. — Не приезжать. — Мог, — согласился Рёсукэ. — Но тогда я бы не увидел своими глазами. — Что? Рёсукэ перевел взгляд с брата на Такуми и обратно. — То, что ты наконец перестал бежать, — тихо сказал он. — И нашел то, ради чего стоит остаться. В гостиной повисла тишина. Кейске стоял, не двигаясь, его лицо было бесстрастным, но пальцы, сжимающие подлокотник кресла, побелели. Такуми смотрела на братьев Такахаши — таких разных и таких похожих в своей неспособности говорить о чувствах прямо. — Спасибо, Такахаши-сан, — сказала она, пряча конверт в рюкзак. — Это очень поможет. Рёсукэ кивнул. — Я останусь на несколько дней, — сказал он. — Если понадобится медицинская экспертиза или доступ к документам — обращайтесь. Он направился к лестнице, но на полпути остановился. — Кейске. — Что? — Твоя FD стоит в гараже с недокачанным левым передним колесом. — Он не обернулся. — Не позорь машину. И ушел наверх, оставляя их втроем — Такуми, Кейске и повисшее в воздухе невысказанное «я тебя понимаю». Кейске смотрел ему вслед. — Он никогда не говорил мне таких вещей, — тихо сказал он. — Говорил, — возразила Такуми. — Просто на своем языке. — На языке шин и медицинских отчетов? — На языке заботы. — Она подошла к нему, встала рядом. — Твоя семья… они не умеют говорить красиво. Но они умеют быть рядом, когда это действительно нужно. Он молчал. Потом протянул руку и взял ее ладонь в свою. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что осталась. За то, что смотришь и видишь не только то, что я показываю. Она сжала его пальцы. — Это моя работа — видеть то, что скрыто. — А вне работы? Она улыбнулась — той самой почти-улыбкой. — Вне работы — тем более. Где-то наверху хлопнула дверь — Рёсукэ обустраивался в своей комнате. За окном сгущались сумерки, готовясь принять новую ночь. Дело не ждало. Курата не ждал. «Смотритель» наблюдал. Но здесь, в этом доме, среди людей, которые учились говорить друг с другом на языке прикосновений и полутонов, было тепло. И этого тепла хватало, чтобы идти дальше.