Инстинкт охотника (Борис/Дмитрий)
18 февраля 2026 г., 01:13
Загадочный хозяин поместья, позволивший его отряду поселиться в своём родовом гнезде, вызывает у Дмитрия не только подозрение, но и интерес: давно в его жизни не появлялся человек, с которым можно поговорить на родном языке. Даже с сестрой генерал по большей части общается сейчас на английском, и дело даже не в том, что они с Анной отдают предпочтение какому-то одному языку, всё куда прозаичнее: так проще и быстрее. Когда все твои подчинённые собраны из разных уголков мира для того, чтобы противостоять полному уничтожению человечества, время — самый ценный ресурс, и тратить его на перевод одних и тех же приказов просто нецелесообразно.
— Если вам ещё что-то понадобится — дайте знать, генерал, — оставляя ему связку ключей, Борис шутливо отдаёт честь.
Возможно, душа Дмитрия ещё не до конца очерствела и ностальгирует по давно минувшей поре юности, когда оба языка ещё присутствовали в его жизни на постоянной основе. Оттого и откликается теперь на зов этой твёрдой рычащей «р», что в исполнении Романова звучит весьма чарующе. Речь остальных жителей Роткова, впрочем, не производит на генерала того же впечатления, но это он списывает на собственное предвзятое отношение: конечно же уху куда приятнее глубокий тембр и чёткая дикция образованного Бориса, чем сумбурный лепет косноязычного простого люда из глубинки, в котором без ста грамм не разберёшься.
Когда становится понятно, что отряду здесь придётся задержаться, Дмитрий, как и всякий достойный руководитель, старается — насколько это возможно — создать для подчинённых адекватные условия. Поначалу он справляется сам и обращаться за помощью к Романову не спешит, но надуманные предлоги, под которыми генерал мог бы заявиться в охотничью усадьбу, почему-то день ото дня лезут в голову всё настойчивее. Возможно, он просто тоскует по возможности пообщаться с кем-то не на английском?
Конечно, есть ещё Анна, но с ней в последнее время стало совсем невыносимо. Своевольная и упёртая, она каждый божий день выводит его из себя своим безрассудным ребячеством, будто не понимает, как ему тяжело защищать сестру и в то же время делать вид, будто она — такая же часть отряда, как и все остальные. Случись любого рода чрезвычайная ситуация, он первым делом бросится спасать именно её, но Анна, наверное, и тогда начнёт с боем вырываться, а потом снова затаит на него обиду за то, что брат не воспринимает её всерьёз. От матери она если что и переняла, так это привычку игнорировать обидчика до тех пор, пока он не начнёт рассыпаться перед ней в извинениях. До такого Дмитрий опускаться не планирует: не хочет понимать его — пускай дуется дальше, а он так же молча будет делать всё, чтобы она находилась в относительной безопасности.
И всё-таки поговорить с кем-то нужно. Иначе, ей-богу, из ушей пар начнёт валить — настолько он сейчас напряжён.
— Генерал? — синие глаза Бориса распахиваются в непритворном удивлении, когда он, одетый по-домашнему комфортно, спускается на первый этаж. Там гостеприимная Люба, игнорируя возражения Дмитрия, усаживает его в кресло у камина.
— Сейчас вскипячу чайник и открою баночку варенья, — заверяет она генерала. — Вам смородину или морошку?
— Спасибо, ничего не нужно.
— Нет уж, юноша, не дело это — гостей голодными оставлять.
Романов не может не кашлянуть в кулак в попытке скрыть негромкий бархатистый смех, когда видит, в каком изумлении вытягивается от столь непривычного обращения лицо Дмитрия. Это у себя в отряде он генерал, а здесь — такой же непутёвый мальчишка, как, в общем-то, и сам Борис, если верить мнению Любы.
— Не лишай её радости похлопотать вокруг дорогого гостя, — когда домоправительница скрывается за дверью кухни, Романов опускается в соседнее кресло. — К нам редко кто-то заходит.
— Я ненадолго, — пожимает плечами Дмитрий и так же легко, как Борис, переходит на «ты», — у меня к тебе дело.
— А я-то думал, ты искал моей компании. Как жаль.
Губы Романова растягиваются в добродушной улыбке, но от генерала не укрывается и его хитрый прищур. Домашний облик Бориса кажется ему исполненным тепла и уюта: широкий торс обнимает кардиган крупной вязки, из-под махровых штанин выглядывают пушистые тапочки. Хватит ли Романова приступ, если он узнает, что полы его поместья солдаты топчут теми же подошвами, которые месят снег и грязь на улице?
— Ты не кажешься мне человеком, страдающим от одиночества.
— Тебе ли не знать, что быть и казаться — совсем разные вещи?
О, Дмитрий хорошо понимает, какая огромная пропасть зияет между этими понятиями. Но Борис не может знать, какое значение это имеет для генерала, и наверняка попадает своими словами в самую точку по чистой случайности. Пауза опасно затягивается, но Дмитрий не может оторвать взгляд от глаз Романова: те светятся непоколебимой внутренней силой, которую безобидный домашний образ только чётче оттеняет.
— Я вот о чём хотел спросить, — генерал переводит тему, когда из-за двери кухни доносится звон чашек: это Люба спешит к ним с подносом. — Не то чтобы я сильно на это надеялся, но не осталось ли у тебя здесь какого-нибудь спортивного инвентаря?
В нынешних реалиях он с тем же успехом мог спросить, не прячет ли Борис у себя дома кинотеатр, но Романов не спешит смеяться над Дмитрием. Фарфоровые чашки испускают клубы пара, однако хозяина усадьбы это не смущает: пригубив благоухающий лесом чай, он устремляет задумчивый взгляд в окно, за которым бушует вьюга, и, кажется, в самом деле пытается вспомнить, не сохранилось ли чего подобного в его владении.
— Разумеется, мы не рассчитываем на тренажёры, — на всякий случай уточняет генерал, когда молчание становится почти осязаемым, — мои парни будут рады и простым гантелям. Нам всем нужно держать себя в форме.
— Возможно, что-то такое и есть, — уклончиво отвечает Борис. — Если чай тебе не по нраву, могу предложить настойку.
Романов не смотрит в его сторону, но всё же замечает: Дмитрий не притрагивается к своей чашке.
— Не могу пить кипяток, — он ляпает первое, что приходит в голову, — всегда разбавляю холодной водой.
Генералу кажется, что Борис хмурится осуждающе, но своё неодобрение он оставляет при себе и возвращается к вопросу, который привёл сюда гостя. В который раз Дмитрий подмечает любопытную деталь: несгибаемый стержень проглядывается сквозь все слои внешней мягкости Романова.
— Я поищу то, что ты просишь, но взамен прошу не огорчать нас с Любой. Попробуй хотя бы варенье.
Дмитрий с сомнением косится на миниатюрные креманки, что скромно теснятся на подносе. Выглядит аппетитно, но первое правило выживания, которым он проел подчинённым всю плешь, звучит так: не принимать еду и напитки от местных.
— Думаешь, я пытаюсь тебя отравить? — Романов угадывает его мысли играючи. — Обижаешь, генерал. Такого ты обо мне мнения?
— Обыкновенная мера предосторожности. Не принимай на свой счёт.
— Я всё-таки приму, уж прости. Ягоды сам собирал, все руки отморозил.
— И варил тоже сам?
— Нет. Варила Люба.
Может, по нему и не скажешь, но Дмитрий не лишён эмпатии и душевности. Ему охотно верится в то, что эта розовощёкая круглая матрёшка, упорхнувшая на кухню сразу же после того, как оставила им чай, может и до утра пыхтеть у печки, чтобы угодить своему великовозрастному воспитаннику.
— Что ж, я попробую, — всё-таки соглашается генерал, — но с условием. Сначала пробуешь ты.
— Как угодно, — победно улыбается Борис, и теперь Дмитрий утверждается в своих подозрениях: весь этот образ белого и пушистого — напускное. — Схожу за ложками, а то Люба рассчитывала только на тебя.
— Нет нужды. Я не брезгливый.
Генерал, конечно, сомневается в том, что у Романова на кухне припрятаны вещества, которые при контакте со столовым серебром обращаются в яд, однако осторожность никогда не бывает лишней. Но Борис, судя по потемневшему взгляду, толкует его слова совсем иначе. Зачерпнув с лихвой, он отправляет в рот целую ложку густого янтарного варенья и разве что не урчит от удовольствия. Дмитрию Романов сейчас напоминает сытого, довольного кота, и от этой ассоциации на сердце почему-то становится так тепло, как не бывало уже очень давно. Странно это осознавать, но напряжение, которое он нёс с собой сюда от самого поместья, потихоньку сходит на нет.
— Теперь ты, генерал.
Объяснить, почему он сейчас послушно открывает рот, когда Романов подносит к нему ложку, Дмитрий не может даже самому себе. Но варенье из морошки на вкус и правда чудесное: умеренно сладкое, с лёгкой кислинкой. Очень подходит Борису.
— Смородиновое тоже пробуешь сначала ты.
Генерал не сказать, что смущается, но пристальный взгляд Романова, скользящий по его губам, проникает прямо под кожу. Если Борис — кот, то у него, Дмитрия, есть все шансы оказаться в чужих зубах мышью.
— Какая досада, — беззлобно ворчит Романов, когда ложка, которую он едва успевает лизнуть, падает на пол. — Люба! Прости дурака. Опять напакостил Потапычу.
Генерал вместо звона серебра слышит только глухой стук и опускает глаза вниз. Оказывается, всё это время мягким ковром под его обутыми в берцы ногами лежала распятая медвежья шкура, тоже теперь накормленная щедрым хозяином поместья.
— Ох батюшки мои, как же так? — женщина семенит к ним, причитая. — Замою сразу, а то ж ведь не ототрётся!
— Спасибо, ты просто спасительница, — Борис поднимается с кресла. — Мы с генералом пока пойдём наверх. Я обещал показать ему свою оружейную коллекцию.
Не кот, — вдруг понимает Дмитрий, — хитрый лис. Он ведь специально уронил полную варенья ложку именно сюда, чтобы занять домоправительницу надолго. Ай да сукин сын. И вот с этим подлецом он собирается вопреки здравому смыслу остаться наедине?
— Спасибо за варенье, — коротко кивает Любе генерал и встаёт следом за Романовым. — Морошка особенно удалась.
Конечно собирается. И Борис, завуалированно пригласивший его к себе, не может этого не понять. Они оба на самом деле страшно одиноки.
Охотничья усадьба выглядит куда скромнее родового особняка Романовых, но спальня Бориса отдаёт былым величием его семьи во всём, от промёрзших исполинских окон до огромной кровати под балдахином. К ней и подталкивает гостя хозяин комнаты, оказавшийся даже не лисом — волком в овечьей шкуре.
— Ты за кого меня принимаешь, Романов?
— Давай пропустим сцену, где ты строишь из себя обманутую невинность. Если бы хотел уйти, не пошёл бы за мной сюда.
А он ведь прав, это и правда выглядит смешно. Можно подумать, одетый в домашние тряпки Борис мог силой затащить в своё логово Дмитрия, на портупее которого покоится пистолет. Генерал борется с самим собой ровно две минуты — всё-таки, не за этим он здесь, ему нужна была простая человеческая беседа на языке, по которому ему случается скучать, — но сдаётся, как только уставший выжидать в засаде Романов с силой хватает его за грудки и целует.
На языке раскрывается терпкий вкус смородины, так чётко олицетворяющий самого Дмитрия, и генерал отвечает Борису с такой же несдержанной пылкостью. Пока его рука цепляется за чужой кардиган, крепкие пальцы Романова разбираются с застёжкой портупеи. Дмитрий инстинктивно хватается за неё, как за последнюю надежду на контроль над ситуацией, но Борис только качает головой.
— Мы же не хотим, чтобы твой ствол выстрелил в самый неподходящий момент, генерал?
Да, это и правда последнее, что им сейчас нужно. Дмитрий разжимает пальцы медленно, но Романов терпеливо ждёт. Понимает: генерал — не из тех людей, кто так просто готов предстать перед чужими глазами беззащитным. Тем удивительнее, что на близость с едва знакомым человеком он решается почти без сомнений. Вот что хроническое одиночество делает даже с самыми сильными людьми.
Сам Борис знает об одиночестве всё, и судить Дмитрия за легкомыслие не смеет. Зато смеет напасть на безоружного генерала со спины, чтобы сдёрнуть облегающую поджарое тело водолазку через голову. Слой за слоем освобождает своего дорогого гостя от всего лишнего, а затем улучает момент и всё-таки валит Дмитрия на постель, придавливая собой сверху. Плюшевая на вид, но грубая на ощупь пряжа, из которой связан кардиган Романова, царапает обнажённую кожу, однако генералу не страшна боль — тем более, такая незначительная. Дальше его ждёт пытка куда более изощренная, но он сам подписался на всё, что собирается сделать Борис, когда поднялся вслед за ним и вручил в его руки единственное оружие, что при себе имел.
Романов готовит его умело, и Дмитрий, обласканный до изнеможения, даже не успевает заметить, как чужая плоть вдруг оказывается между его ягодиц. В казарме, где он провёл много времени, не было ни единой девушки, и, конечно, безбашенным юнцам, страдающим от бьющих в голову гормонов, ничего не оставалось, кроме как находить утешение в объятиях друг друга. Будущему генералу подобные эксперименты тоже не были чужды, но последний раз, когда ему довелось отдаться кому-то, чьего лица он уже и не помнил, был так давно, что сейчас он сжимается словно впервые.
— Спокойно, генерал, я не сделаю тебе больно, — шепчет раскрасневшийся Борис ему в ухо, а затем сразу прикусывает мочку.
Конечно, Романов несколько лукавит, однако Дмитрий и без пояснений понимает, что тот пытается до него донести: генерала не ждёт ничего такого, чего он не смог бы вынести. Первый толчок всё-таки отзывается внутри саднящей болью, но Дмитрий знает, что дальше будет хорошо. Потому что все эти бесконечные минуты до ему с Борисом уже было чертовски хорошо. Лучше, чем в любой другой день за последние три года. Сложно представить, что Романов может разочаровать его теперь. За окном завывает метель, и по дороге обратно наверняка придётся продираться сквозь сугробы по колено, но генералу плевать даже на это. Слишком жарко сейчас внутри, чтобы думать о том, какой холод его ждёт снаружи.
— По поводу гантелей, — невозмутимо напоминает Борис и щёлкает застёжкой портупеи, закрепляя её на груди уже полностью одетого Дмитрия. — Могу одолжить во временное пользование свои. Но, генерал, сам понимаешь — это не бесплатно.
