Две минуты

      Одри часто чувствует себя бесполезной, особенно в моменты, когда Фелония возвращается домой с боевыми ранениями. Коллеги из Астреи не называют приютившую их Снежную долину так, но для Одри, которой судьба дала второй шанс не только на жизнь, но и на любовь, таковым теперь считается любое место, где обитает её возлюбленная демоница.       — Что с тобой случилось? — ахает она, когда Фелония вваливается в их общие покои, придерживая себя рукой под окровавленный бок.       — Ерунда, скоро пройдёт.       — Пройдёт?!       Может, для бессмертных это всё и правда ерунда, но сердце Одри кровоточит каждый раз, когда она видит, что демонице плохо. Сколько бы раз Фелония не убеждала её в том, что регенерация справляется и не с такими ранами, бывшая смертная не может отделаться от мысли, что возлюбленная приукрашивает мрачную действительность лишь для того, чтобы Одри не переживала ещё больше. Они обе мечтают только об одном: забрать друг у друга всю боль.       — Ауч! — демоница вздрагивает, когда Одри пытается отделить липкую ткань от краёв рваной раны, но тут же сжимает зубы, стараясь придать своему лицу спокойное выражение.       — Тебе всё-таки больно.       — А вот и нет.       — А вот и да!       — Одри, ради всего святого, — прикрывая глаза шепчет Фелония, очевидно, имея в виду под «всем святым» исключительно свою любимую девушку и её трогательную, но бессмысленную сердобольность. — Не волнуйся обо мне.       — Ты же знаешь, что я не могу.       Демоница, конечно, знает, поэтому не останавливает Одри, когда та с решимостью, на которую просто нет управы, вылетает за дверь. Её быстрые шаги, отражающиеся эхом от ледяных сводов, постепенно стихают, и только когда вокруг виснет гробовая тишина, Фелония одним резким движением отдирает от собственной кожи пропитанные кровью тряпки. И шипит, конечно же, от боли: бессмертие, к сожалению, не идёт в комплекте с анестезией.       Крякающий смех Уфира заполняет собой всё пространство лазарета, когда он слышит бесхитростную просьбу Одри. Девушка в ответ на такую реакцию только морщится едва заметно и переводит взгляд на ровные ряды склянок, которые, очевидно, находятся именно в больничном крыле не просто так. Если это не лекарства, тогда зачем они вообще здесь нужны?       — Какая же ты всё-таки чудная, — продолжая посмеиваться, демон как ни в чём не бывало возвращается к копанию в развороченном чреве ангела, что, кажется, до сих пор ещё жив: до ушей Одри долетают слабые, едва слышные постанывания.       — Не может быть, чтобы вы делали это без обезболивания, — она кивает на жертву чужих безумных экспериментов.       — Думаешь?       Что-то в его тоне подсказывает Одри, что на самом деле она далека от истины. Смотреть на это издевательство становится невыносимо, и она, едва поборов рвотный рефлекс, — хотя ей давно пора привыкнуть к тому, что здесь все нормы медицинской этики и какой бы то ни было морали уже давно стёрты, — трусливо отворачивается, чтобы не дышать смрадом чужих вывернутых наизнанку внутренностей.       — Просто скажите, где болеутоляющие, я возьму сама.       — Нет у меня таких бесполезных штук, девочка, я же уже сказал.       — Но хоть что-то же у вас тут есть?       — Я так понимаю, ты не отстанешь, да?       — Не отстану.       Уфир тяжело вздыхает и — к счастью, Одри этого не видит — с хлюпаньем вытягивает пальцы из кровавого месива, стряхивая всё налипшее прямо внутрь своего пациента. Подходит к ней медленно, протирая бурые по локоть руки грязной марлей, на которой скопилась кровь явно не одного и даже не двух бессмертных. Одри старается не думать об этом, хотя бывший врач внутри неё просто в паническом ужасе от такого вопиющего нарушения санитарных норм. И ей жаль лежащего за её спиной замученного ангела, правда жаль, но она ничего не может для него сделать. Главное сейчас — помочь Фелонии.       — Что там, говоришь, с твоей подружкой приключилось?       — У неё глубокая рваная рана под ребром.       — Тьфу! Ради таких пустяков меня отвлекаешь?       — Это не пустяки!       — Дурочка, всё затянется за час. Она ведь бессмертная.       — Знаю, — качает головой Одри, сжимая кулаки, — но сейчас-то ей плохо.       Демон неодобрительно качает головой, но всё-таки пробегается цепким взглядом по эликсирам, ядам, настоям и эссенциям. Такого снадобья, чтобы снимал боль в привычном человеку понимании, у него, конечно, нет, но глаза Уфира задерживаются на пузырьке, содержимое которого причудливо переливается всеми оттенками красного, от тёмно-бордового снизу до полупрозрачного розового сверху.       — Вот это, наверное, подойдёт, — он без объяснений пихает склянку ей в руки и возвращается к своему многострадальному пациенту. — Отвлечёт не только от боли, но и от всего остального.       — Спасибо.       — Иди уже, девочка.       Одри не нужно повторять дважды. Она только рада сбежать из места, в котором пахнет лишь гнилью и смертью — совсем как от бога, которому она вынуждена теперь прислуживать.       Вымотанная Фелония позволяет заботливой возлюбленной обмыть себя ледяной — другой здесь просто нет — водой и перевязать рану, которая, к слову, на вид уже не кажется такой серьёзной: медленно, но верно регенерация делает своё дело. Одри бережно укладывает демоницу в их общую постель и укрывает тяжёлым одеялом, а затем встряхивает полученный в лазарете пузырёк и подносит его к губам Фелонии.       — У меня, наверное, сознание помутилось, — слабо улыбается она. — Кажется, что эта водичка пахнет… тобой.       — Пей скорее и ложись отдыхать, ладно?       Демоница послушно глотает всё до последней капли и даже немного расстраивается, что лекарство заканчивается так быстро: вкус оказывается неожиданно приятным, как если бы все любимые напитки Фелонии удачным образом смешались в один. Одри нежно целует возлюбленную в лоб и, наконец ощутив себя не такой уж никчёмной, улыбается с облегчением. Если демонице сейчас становится лучше, то и ей самой — тоже. Правда, ненадолго: спустя две минуты Фелония начинает беспокойно ворочаться.       — В чём дело, Фел? — не отрывая глаз от книги, которую Микаэль так любезно преподнёс ей в качестве сувенира из разрушенного мира смертных, на всякий случай уточняет Одри. — Повязка слишком тугая, давит?       — Нет, просто душновато. Не обращай внимание.       Душновато? Здесь? Но ведь вокруг них на многие километры тянется бесконечная снежная пустыня. Одри откладывает книгу в сторону и, потянувшись, по-кошачьи грациозно спрыгивает с кресла, чтобы снова подойти к кровати. Она приглядывается к лицу демоницы, но та словно нарочно прячется от неё, натягивая одеяло под самые глаза. Длинные ресницы Фелонии подрагивают как от лихорадки, и Одри касается чужого лба пальцами, чтобы проверить температуру. Но от неожиданности даже отдёргивает руку: Фелония буквально пылает.       — Да у тебя жар!       — Тебе… кажется.       — Неужели пошла инфекция? У вас вообще бывает такое?       — Всё в порядке, — несмотря на ранение демоница зачем-то активно сопротивляется, не давая Одри заглянуть под одеяло, и с каждой секундой этой возни её дыхание всё учащается. — Просто вспомнила о том, что люблю тебя больше жизни, и слегка перевозбудилась.       — Что за шутки, Фел? Дай глянуть, ну же!       — Какие уж тут шутки?       Оказавшись на секунду в воздухе, Одри взвизгивает: мир перед глазами переворачивается с ног на голову, а потом и вовсе меркнет, когда она вдруг обнаруживает себя прижатой к кровати телом Фелонии — та словно и думать забыла о своём ранении. Ошарашенная и дезориентированная, Одри затихает и с опаской смотрит в искрящие болезненным блеском глаза напротив. Тело демоницы в самом деле горячее, настолько, что это ощущается даже через одеяло, в которое она до сих пор укутана по пояс, а лицо — теперь, когда они находятся друг к другу так близко, удаётся разглядеть — залито бесстыжим румянцем до самых кончиков ушей.       — Почему ты всегда… такая? — бормочет Фелония в чужие губы, едва касаясь их своими.       — Какая? — робко уточняет Одри, чувствуя, как её собственные щёки постепенно наливаются краской.       — Такая… упрямая. И безрассудная, — демоница оставляет на лице возлюбленной по поцелую на каждое слово, — и самоотверженная, и ласковая, и сочная, и красивая…       — Не понимаю, ты меня ругаешь или хвалишь?       — Всё сразу, сладкая, — облизывается Фелония хищно, почти по-змеиному, и, сбросив одеяло на пол, сгребает возлюбленную в охапку.       — Фел, но как же рана?..       Это будет последнее, что скажет Одри перед тем, как ослеплённая страстью демоница заткнёт её рот глубоким, восхитительно мокрым поцелуем, который разом вышибет из чужой головы все «но». Так внезапно разгоревшееся внутри Фелонии пламя стремительно перекидывается на Одри тоже, и теперь они полыхают уже вдвоём, переплетаясь телами, языками, волосами — всем, куда удаётся дотянуться. Демоница, не теряя времени зря, стягивает с возлюбленной ажурный чёрный шёлк и с жадностью припадает к полной груди губами. Сдержать рвущиеся наружу сладкие вздохи сложно, но Одри с силой сжимает губы и извивается то ли избегая касаний Фелонии, то ли наоборот стараясь подставиться под них. Что на демоницу нашло, она не понимает до сих пор, но если бы ей было больно, этого безумия сейчас бы не происходило, так?       — Я так тебя люблю. Люблю. Люблю-люблю-люблю.       — И я теб… я-ах!       Одри вскидывается, когда язык Фелонии, рисующий влажные узоры на внутренней стороне бедра, вдруг проникает в её нутро. Всё тело сводит сладкой судорогой, и она теряется во времени, пространстве и собственных мыслях: кроме демоницы, что, очевидно, считает Одри какой угодно, но только не бесполезной, в голове ничего не остаётся. Даже намекающая на наличие раны под ней повязка кажется всего лишь аксессуаром на прекрасном теле Фелонии, которое таковым для Одри навсегда и останется, сколько бы шрамов на нём не появилось. И чтобы демоница в этом не сомневалась, её возлюбленная предлагает поменяться местами: теперь, чувствуя внутри себя чужие шаловливые пальчики, в голос стонет уже Фелония.       — Не могу поверить, — поражённо выдыхает Одри, — ни следа.       Едва отдышавшись, она первым делом бросается проверить, не навредил ли возлюбленной спонтанный секс-марафон. Но под ненужной более повязкой от зияющей часом ранее дыры не остаётся и шрама.