Ищу омегу на полное обеспечение

      Магазин «У дома» на улице Октябрьская не блистал ни ассортиментом, ни чистотой. Стеллажи с базовыми продуктами, скучный отдел бытовой химии и вечно подвывающая морозильная камера ярко показывали — здесь не покупали, здесь выживали.       За прилавком у кассы №2 стоял Роман Мазуров. Вернее, не стоял, а метался. Его длинные, тонкие пальцы с обкусанными ногтями то пробивали покупку по баркоду, то нервно теребили край фартука с логотипом сети. Взгляд, серебристо-холодный, бегал от экрана кассового аппарата к висящей за дверью склада переноске-люльке и обратно.       — Триста семьдесят, — голос его звучал автоматически, глухо.       Пожилая женщина отсчитала мелочь, взяла пакет с гречкой и банкой тушёнки. Рома даже не успел сказать «спасибо», как она уже уплыла в сторону выхода, растворившись в серости позднего утра.       Как только очередь на секунду рассеялась, он рванул со своего места. Схватив со стойки ключ, он почти бегом пересек торговый зал и юркнул на склад. На ящиках с минералкой, накрытая его собственной курткой, лежала переноска, из которой доносилось хлюпающее, недовольное повизгивание.       — Тимоша, тише, тише, сынок, — прошептал Рома, наклоняясь. Он бережно вынул ребёнка. Малыш, годик от роду, завернутый в потрёпанное, но чистое одеяльце, сморщил личико, готовясь перейти от хныканья к полноценному рёву. Его щёки были розовыми, пухлыми — странный контраст с исхудавшим, бледным лицом отца.       «Хоть бы не заболел, — лихорадочно думал Рома. — Хоть бы не заболел, пока я тут».       Он прижал сына к плечу, начал качать, пританцовывая на месте. Одной рукой поддерживал головку, другой гладил мягкие светлые кудряшки, такие же, как у него самого, только шелковистые, младенческие.       — Папа здесь, папочка здесь. Всё хорошо.       Тимофей успокоился не сразу. Он упёрся крохотным кулачком в подбородок Ромы, его большие, синего цвета глаза смотрели с немым укором.       «Почему мы тут, папа? Почему не дома?» — словно бы спрашивали они. Рома закрыл глаза, прижался губами к макушке сына.       — Роман! Ты где? Клиенты копятся! — из торгового зала донёсся резкий голос сменного менеджера, Натальи Петровны.       — Иду! — крикнул он в ответ, голос сорвался на фальцет.       Он уложил сына обратно в люльку, погладил по щеке. Тимофей захныкал снова.       — Ещё чуть-чуть, солнышко. Папа заработает нам на молочко. Ещё чуть-чуть.       Он вернулся за кассу. Очередь действительно подросла. Взгляды покупателей — нетерпеливые, раздражённые — скользили по нему. Ему казалось, что все видели, знали, что у него на складе ребёнок, которого ему не с кем оставить.       Лёша. Алексей. Ему было 28, они познакомились в «Рэддисоне», где Рома тогда работал администратором. Лёша был гостем, приехавшим на конференцию из Москвы. Успешный, красивый, сын какого-то застройщика. Он увёл Рому с пары фразочек и бокала шампанского в баре отеля. Две недели бурного романа, обещания, что «всё будет серьёзно», что «я тебя заберу в Москву». А потом — тест с двумя полосками, пауза в трубке, и: «Ром, ты же понимаешь, сейчас не время. Я только карьеру раскачиваю. Отец… Отец не поймёт. Сделай что-нибудь. Я помогу деньгами».       Помог. Один раз. Пятьдесят тысяч. И сменил номер.       Рома моргнул, прогоняя набежавшую влагу.       «Не сейчас. Только не сейчас».       Рабочий день тянулся, как старая жвачка. Он бегал на склад каждые сорок минут — покормить Тимошу из бутылочки со смесью, которую подогревал в микроволновке для сотрудников, переодеть, покачать. Ребёнок капризничал — резались зубы, а Рома чувствовал, как трещит по швам не только его терпение, но и само его существование. Он был похож на загнанного зверька, который крутится в колесе, понимая, что бежит в никуда.       За два часа до конца смены его вызвала директор, Лариса Семёновна. Женщина лет пятидесяти, с усталым, но не злым лицом, сидела в своём крошечном кабинете, заваленном папками и образцами товаров.       — Садись, Роман.       Он сел на краешек стула, сердце ёкнуло где-то в районе горла, руки сами потянулись теребить края фартука.       — Смотрю я на тебя, — начала Лариса Семёновна, избегая прямого взгляда. — Тяжело тебе. С ребёнком… Я сама мать, понимаю.       Рома молчал, глотая воздух.       — Но магазин — не ясли. Натальи Петровна жалуется. Клиенты недовольны, что ты отлучаешься. Да и… — она махнула рукой в сторону склада, — антисанитария. Ребёнок может чего схватить, заболеть. А ты потом на больничный. И нам подмену искать…       — Я всё делаю чисто! — вырвалось у Ромы. — Пеленки свои, салфетки, всё убираю! Он почти не плачет!       — Роман, — Лариса Семёновна вздохнула. Её щёки покрылись нездоровым румянцем. Она смотрела в стол. — Я тебе до конца месяца всё выплачу. И отпускные попросим, какие положены… Хоть небольшая помощь. Но… такой сотрудник мне не нужен. Прости.       Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные.       Рома выдохнул. Не резко, а медленно, будто выпускал из себя последнюю надежду. Он всё понимал. Всё, сука, прекрасно понимал. Кивнул. Не потому, что согласился, а потому, что не было сил ни на что иное.       — Спасибо, — прошептал он, сам не зная, за что благодарит. За то, что не выгнала сразу? За обещание выплат?       Он вышел из кабинета, снял фартук, сложил его на стул в подсобке. Действовал на автомате. Зашёл на склад, взял люльку с Тимофеем, уже спящим, утомлённым слезами и дискомфортом. Надел свою потрёпанную ветровку на одно плечо, сумку с детскими принадлежностями — на другое. И вышел на улицу.       Был промозглый, слякотный вечер. Дождь со снегом сеял мелкой, колючей крупой. Рома прикрыл люльку клеёнкой, которую всегда носил с собой, и зашагал в сторону дома. Автобус ждать не стал — на билеты тоже нужны деньги.       Он шёл долго. Через весь район, мимо безликих панельных многоэтажек, обшарпанных детских площадок, забитых дешёвыми машинами дворов. Тимоша просыпался и плакал. Рома останавливался, качал, шёл дальше. Ноги гудели, спина ныла. В голове стучала одна мысль: «Чем платить за квартиру в следующем месяце?»       Их хрущёвка на Автозаводской напоминала психбольницу. Грязно-жёлтый фасад, облупившаяся краска, сломанный домофон, в подъезде пахло сыростью, кошачьей мочой и отчаянием. Рома, прижав люльку к груди, почти вбежал на третий этаж, ключ трясся в пальцах, не попадая в замочную скважину.       Внутри было холодно. Батареи едва тёплые. Однокомнатная квартира — бывшая гостинка, перегороженная гипсокартоном на «кухню» и «комнату». Мебель — старый диван, доставшийся от предыдущих жильцов, стол, два стула, дешёвый комод для вещей Тимофея. На полу — потёртый ковёр, когда-то яркий, теперь выцветший. И везде — следы ребёнка: разбросанные погремушки, пачка памперсов в углу, бутылочки на крохотной кухонной столешнице.       Рома поставил люльку, скинул куртку. Руки дрожали. Он налил в кастрюльку воды, поставил греться, чтобы развести смесь. Пока вода грелась, он взял Тимофея на руки, сел на диван. Малыш, почувствовав привычные объятия, утих, уткнулся носиком в шею отца.       — Что же мы с тобой будем делать, а? — прошептал Рома, и голос его предательски задрожал. — Куда мы пойдём?       Он покормил сына, сменил подгузник, укачал. Тимофей, измученный, наконец заснул глубоким сном, положив пухлую ручку на щёку. Рома укрыл его, отгородил подушками, и только тогда позволил себе рассыпаться.       Он повалился на диван лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания. Тело сотрясали беззвучные спазмы. Слёзы текли ручьями, горячие, солёные, смывая остатки гордости и надежды. Он был в тупике. Совершенном, абсолютном. Маткапитал таял на глазах, уходя на аренду, смесь, памперсы. Очередь в ясли тянулась уже полгода, и конца ей не было видно. Работу, куда можно с ребёнком, он, кажется, исчерпал: и курьером пытался (не взяли — нет своего транспорта), и уборщиком в подъезде (не заплатили), и даже в продуктовых. Он был загнан, истощён, одинок.       В отчаянии он нащупал в кармане джинсов телефон. Листал контакты. Друзья… Друзья разбежались после того, как он родил. Кому охота слушать про колики и нехватку денег? Остановился на одном имени: Лиза.       Лиза была его подругой ещё со школы. Бета, весёлая, рыжая, с характером огненного дракона и золотым сердцем. Она работала парикмахером и жила с женихом, сантехником Сергеем, в соседнем микрорайоне.       Трубку взяли почти сразу.       — Ромка? Что случилось? — в её голосе сразу зазвучала тревога.       Он не смог выговорить ни слова. Только всхлипнул в трубку.       — Я через пятнадцать минут буду. Держись.       И она примчалась. Не через пятнадцать, а через двенадцать, запыхавшаяся, с огромной сумкой, из которой торчал батон и пакет с курицей.       Не говоря ни слова, она сняла куртку, прошла на кухню. Вскоре послышалось шипение лука на сковороде, запахло бульоном. Потом она взяла на руки проснувшегося и занывшего Тимофея, начала ходить с ним по комнате, напевая какую-то глупую песенку.       Рома лежал на диване, уставившись в потолок, с которого осыпалась штукатурка. Слёзы текли по вискам и капали на обивку. Он не пытался их смахнуть.       — Ну что ты, Ромочка, ну что ты, — причитала Лиза, совмещая укачивание ребёнка с помешиванием супа. — Уволили? Ну и чёрт с ними! Найдётся ещё сто таких магазинов!       — Чем платить… за квартиру… — выдавил он.       — Разберёмся! Я поговорю с тётей в администрации, она у меня в отделе соцзащиты сидит. Надо жаловаться, пинать их! Обязательно возьмут в ясли, увидишь! А пока… — она поставила кастрюлю на стол, уложила снова засыпающего Тимошу в люльку. — Пока ты вернёшься в отель! Ты же классный администратор был! Опыт!       Рома тихо засмеялся. Звук получился горьким, сиплым.       — С ребёнком-то? В «Рэддисоне»? Лиз, ты шутишь.       — Ну, не в «Рэддисоне», так в чём-нибудь попроще! — она села рядом на диван, обняла его за плечи. — А в случае чего… У меня и Сережи диван раскладной. Или мы вам матрас купим. Места у нас в двушке хватит. Вы всегда можете к нам. Понимаешь? Всегда.       Он кивнул, но не верил. Не верил уже давно. Верить было страшно — разочарование становилось только больнее. Лиза с Сергеем были золотыми людьми, но они строили свою жизнь. У них скоро должна быть свадьба, потом, возможно, свои дети. Тащить на себе друга с младенцем… Нет, он не мог.       — Спасибо, — прошептал он. И это «спасибо» было таким же пустым, как и то, что он сказал директору магазина.       Лиза накормила его горячим куриным супом, потом они выпили бутылку дешёвого красного вина, купленного Лизой в подарок. Алкоголь согрел, немного размораживая оцепенение. Лиза играла с Тимофеем, возила его на плечах, смешила дурацкими рожицами. Малыш хохотал, и на мгновение в убогой комнате стало светло.       Но вечер подходил к концу. Лиза убрала за собой, помыла посуду.       — Звони, если что. В любое время, — строго сказала она на прощание, уже в дверях. — Не геройствуй.       Дверь закрылась. Тимофей, уставший от впечатлений, крепко спал. Тишина в квартире снова стала гулкой, давящей. Рома вышел на балкон — крохотную бетонную клетку, заваленную хламом. Достал из кармана смятую пачку сигарет «Винстон», закурил. Дым, едкий и знакомый, щекотал горло. Он корил себя за эту привычку — деньги, здоровье, — но бросить не мог. Это были пять минут забытья, ритуал, отделявший один день борьбы от другого.       Он смотрел на тёмные окна соседних домов, на редкие огоньки машин внизу. Где-то там, в этом городе, люди жили нормальной жизнью. Ходили на работу, которую не боялись потерять из-за ребёнка. Возвращались в тёплые дома, где их ждали. Ложились спать, не думая, как прожить завтра.       А два года назад… Два года назад он летел в Лондон в составе группы по обслуживанию vip-гостей отеля. Сидел в баре с видом на Темзу, смеялся, флиртовал, планировал будущее. У него была стильная стрижка, хорошие костюмы, уверенность в завтрашнем дне. И был Лёша, который целовал его в шею и говорил, что они покорят мир.       Сейчас ему было 28. Он не покорил даже свою однокомнатную конуру.       Сигарета догорела. Он потушил её о ржавые перила, бросил окурок в пустую банку из-под кофе. Зашёл внутрь, дрожа от холода.       Он сел на диван, снова взял телефон. Открыл приложение для знакомств. Не для того, чтобы искать — для того, чтобы ещё раз убедиться в своей невостребованности. Его анкета… Фото, где он ещё улыбался, с хорошей камеры, сделанное в парке. Описание: «Ищу серьёзные отношения. Есть ребёнок». И всё. Лайков — ноль. Сообщений — ноль. Кто захочет связываться с омегой с грудным ребёнком на руках? Это же обуза, ответственность, ограничения.       Он листал чужие анкеты. Улыбки, путешествия, спортзалы. Альфы, ищущие «лёгких отношений без обязательств». Беты, мечтающие о «сильной семье». Он листал, и в груди нарастала тяжёлая, чёрная пустота.       И тут ему попалась необычная анкета.       Фото: мужчина на яхте, в очках, улыбается, правда, не очень естественно. Видно, что крупный, широкий в кости, но фото явно сделано летом, можно надеяться, что мужчина похудел за полгода. Имя: Анатолий. 35 лет. Альфа.       Но не фото привлекло внимание. А описание.       «Ищу омегу на полное обеспечение.»       Рома моргнул, перечитал.       «От себя обещаю покрыть все расходы: закрою кредитку, предоставлю жилье, еду, одежду, оплачу образование, дам возможность личностно развиваться и путешествовать.»       Сердце застучало где-то в висках. Он сел прямо.       «Условия: 1. Отсутствие судимостей; 2. Верность; 3. не пытаться мне навредить (физически, морально, подставить по статье); 4. Заключение брака спустя неделю знакомства.»       Он прочитал текст несколько раз. Брови сами поползли вверх. Это… Это было слишком странно, чтобы быть правдой. Пафосно. Отчаянно. Наивно? Или цинично?       Он посмотрел на фото ещё раз. Толстоват? Да. Но глаза… Яркие, синие – их было видно даже сквозь очки. В них читалась какая-то глубина, не тупая самовлюблённость, а скорее… усталость. Или это ему мерещилось?       «Полное обеспечение». «Жильё». «Еда». «Одежда».       Рома оглянулся на свою комнату: на спящего сына, на пустой холодильник за тонкой перегородкой. Он почувствовал во рту вкус дешёвого вина и супа, который уже казался роскошью.       Судимостей у него не было. Изменять? Он последний год не то что на свидания не ходил — на улицу лишний раз боялся выйти с коляской, чтобы не нарваться на косые взгляды. Предавать? Навредить? Боже, да он будет целовать ноги человеку, который даст ему и его сыну крышу над головой и уверенность в завтрашнем дне! Он будет благодарен за каждый день без страха.       А женитьба… Не огрызаться? Не ныть? Быть тихим и удобным? Он может. Он уже почти такой и есть. А «спустя неделю»… Быстро. Очень быстро. Но разве у него есть время ждать? Квартира, Лизе с Сергеем не хочется быть обузой, ребёнок растёт, требует больше всего…       Он снова посмотрел на анкету. Палец завис над экраном. Это был шаг в пропасть. Признание собственного поражения. Торговля собой. Но разве то, что он делал сейчас, работая за копейки и вымаливая место в яслях, не было торговлей? Только платили ему гроши.       Мысль о Тимофее перевесила всё. О том, чтобы малыш спал в чистой кроватке, в тепле, ел свежие фрукты, а не только смесь, носил новые ползунки, а не донашивал то, что дарили знакомые. Чтобы у него было будущее.       Рома зажмурился. Горячая слеза скатилась по щеке, потом вторая. Он дошёл до этого. До того, чтобы рассматривать брак по расчёту, по объявлению, как последний шанс. Ради куска хлеба. Ради безопасности сына.       Он открыл глаза. Экран телефона плавал в слезах. Он нашёл кнопку «лайк». Нажал на неё. Звук щелчка прозвучал невероятно громко в тишине комнаты.       А потом, словно боясь, что передумает, он быстро написал в появившемся окне для сообщения. Просто, без прикрас, как и всё в его жизни сейчас:       «Здравствуйте. Прочитал вашу анкету. Меня зовут Роман, мне 28. У меня есть сын, Тимофей, 1 год. Судимостей нет, вредить не собираюсь. Верность — не проблема. Обещаю не быть навязчивым. Если вас заинтересует моя кандидатура, буду рад познакомиться».       Он отправил. Сообщение улетело в цифровую пустоту к незнакомому альфе с усталыми глазами.       Рома откинулся на спинку дивана, выдохнул. Тело дрожало мелкой дрожью, будто после долгого бега. Он посмотрел на Тимофея. Малыш во сне посасывал губку, его ресницы, светлые и длинные, лежали на щеках.       — Прости, сынок, — прошептал Рома, снова чувствуя, как по лицу текут слёзы. — Папа сделает всё, чтобы тебе было хорошо. Любой ценой.       Он погасил свет, лёг рядом с люлькой, накрывшись уголком одеяла. В темноте экран телефона ещё секунду светился тусклым синим огоньком, показывая уведомление: «Сообщение доставлено». Потом и он погас, оставив Рому наедине с тишиной, страхом и крошечной, дрожащей искоркой чего-то, что ещё нельзя было назвать надеждой, а только отчаянной попыткой выжить.