Ищу омегу на полное обеспечение

      Ночь после бара «Чайковский» была беспокойной и прерывистой. Анатолий вернулся в свою двушку на Минаева, скинул пиджак на спинку кресла, где тот немедленно обрёл вид бесформенной тряпки, и плюхнулся на диван, не включая света.       Он сидел так, может, час, а может, два, уставившись в темноту. Мысли были липкими и неприятными, как паутина. Сережа, его бегство, слово «хороший», которое жгло сильнее любого оскорбления. Ощущение собственной неуклюжести, которое Анатолий носил в себе, как второй, более массивный скелет. Он встал, прошёлся до кухни, налил стакан воды. Пить не хотелось, но надо было чем-то заполнить паузу. Телефон в кармане брюк отозвался тихой вибрацией.       Сначала он проигнорировал. Потом, уже возвращаясь в гостиную, всё же достал его. Экран ослепил в темноте. Уведомление от приложения: «Вы понравились! Новое сообщение».       Сердце ёкнуло с какой-то дурацкой, юношеской надеждой, которую он тут же задавил: «Наверняка, спам. Или кто-то ошибся».       Он открыл приложение. И провалился в анкету.       Фотография. Молодой человек. Очень, почти юный. Светлые, белёсые, вьющиеся волосы, которые, казалось, живут своей жизнью, образуя мягкие, пушистые локоны. Лицо — нежная, почти женственная овальность, но с резко очерченными скулами и упрямым подбородком. И глаза… Серебристые. На фото, сделанном, судя по всему, в парке летом, глаза действительно отливали холодным, почти металлическим блеском. И улыбка. Немного грустная, немного застенчивая, но настоящая. Не его притворная, что для фото в яхт-клубе. А потом Толя прочитал имя. Роман. 28 лет. Омега.       И строчку: «Есть ребёнок».       «Чёрт возьми, — тупо подумал Анатолий. — Ребёнок».       Он почему-то не ожидал этого. В своих фантазиях о «сделке» он представлял себе одинокого омегу, может, студента, может, неудачника вроде него самого, но без таких серьёзных обременений. Ребёнок — это ответственность, шум, бессонные ночи, ростоянные траты, полная перестройка жизни.       Он собирался закрыть анкету. Просто забыть. Это было слишком. Слишком сложно.       Но палец не слушался. Он открыл сообщение. Короткое, сухое, без эмодзи и намёка на кокетство, читалось как заявление о приёме на работу: «Судимостей нет, вредить не собираюсь. Верность — не проблема. Обещаю не быть навязчивым».       Анатолий откинулся на спинку дивана, стиснув телефон в ладони. «Обещаю не быть навязчивым». Какая-то щемящая нотка в этой фразе. Не «я буду тебя развлекать» или «я классный», а «я постараюсь тебе не мешать». Как будто человек уже заранее извиняется за своё существование.       Он всю ночь спал урывками, просыпался с ощущением тяжёлого камня на груди. В душе, под струями почти кипятка, он снова видел, как Сережа смеётся над его шуткой про архитектурный стиль хрущёвок — смеётся вежливо, но без искры. За завтраком он машинально открывал приложение и смотрел на фото Романа, на эти серебристые глаза...       Как, наверное, ему тяжело, раз он соглашается на такие… специфические условия, думал Толя. Ребёнок на руках, один. Он представил этого незнакомца: худой, наверное, уставший, в потрёпанной одежде, бегающий по подработкам. Возможно, курит в подъезде, пока ребёнок спит, и корит себя за каждую потраченную на сигареты копейку. Возможно, смотрит ночами в потолок и не знает, что будет завтра.       И этот человек готов. Готов на сделку. На «полное обеспечение». На жизнь с незнакомым, толстым, молчаливым альфой, который в постели краснеет и путается. Ради крыши. Ради еды для своего малыша.       В этом была какая-то леденящая, отчаянная честность. Которая притягивала и пугала одновременно.       Утром ему пришлось вытаскивать себя из этой трясины мыслей силой. Была работа. Световой день зимой короток, и в архитектурном бюро «Маврин и партнёры» кипела своя жизнь.       Его офис занимал весь верхний этаж старинного дома на Гончарова. Пространство было выдержано в стиле лофт: кирпичные стены, высокие потолки, открытые коммуникации, дорогая мебель.       Анатолий сидел за своим широким столом из чёрного дерева, пытаясь вникнуть в смету по новому проекту — жилому комплексу на окраине. Цифры плясали перед глазами, сливаясь с образом вьющихся белокурых волос.       Дверь в кабинет открылась без стука — имела на это право только одна персона.       — Толя, доброе. Не помешаю? — в проёме возникла Ирина.       Ему всегда было немного неловко перед ней. Ирина — его ассистент, администратор, правая рука и, как он втайне считал, единственный человек, который знал о нём всё и не сбежал. Ей было тридцать, и она работала на него уже десять лет, с тех самых пор, как он только открыл своё бюро. Она тогда пришла студенткой на практику и осталась навсегда.       Она была омегой. Невысокой, тонкой, как тростинка, но с невероятной внутренней силой. У неё были тёмные, гладко заколотые в тугой пучок волосы, умные карие глаза и улыбка, способная растопить лёд. Именно Ирина подбирала ему эти стильные костюмы, которые скрадывали полноту, планировала встречи с клиентами и отпуска, искала перспективные проекты, вела всю документацию, давала советы по общению — в общем, делала всё, кроме собственно архитектурного проектирования. Без неё бюро давно бы прогорело, а сам Толя ходил бы в растянутых футболках и забывал о дедлайнах.       И он, конечно, влюбился в неё. Сразу и безоговорочно. Молча, исподтишка, наслаждаясь её близостью, её заботой, её лёгким, ненавязчивым парфюмом с запахом бергамота. Он даже пытался как-то намекнуть, лет семь назад, пригласив её в ресторан под предлогом обсуждения премии. Ирина вежливо выслушала его сбивчивую речь, улыбнулась той самой тёплой улыбкой и сказала: «Толя, ты мне как брат. Лучший друг и гениальный босс. Давай так и останется». И всё. Чувств она к нему никогда не питала. А два года назад Толя был главным гостем и шафером на её свадьбе. Она вышла за альфу по имени Андрей, обычного фельдшера на скорой, скромного, тихого парня с добрыми глазами. Они жили в маленькой, но уютной квартирке в Заволжье, растили собаку и, кажется, были абсолютно счастливы.       — Не помешаешь, — пробурчал Анатолий, отодвигая от себя бумаги. — Что там?       — По проекту «Волжские террасы» согласовали все этапы. Подпись за тобой. В пятницу встреча с инвесторами в ресторане «Панорама», я забронировала столик на шестерых. И… — она слегка нахмурилась, изучая его с ног до головы. — Толя, в конце недели надо бы сделать замеры. Для Новиковых, помнишь, мы заказывали костюм у Светланы? Она звонила, интересуется, не нужна ли тебе ещё пара вещей к весеннему сезону. Говорит, ткани новые завезли, очень хорошие.       Толя кивнул, чувствуя, как по шее разливается предательский жар. «Сделать замеры». Это был их с Ириной эвфемизм. Это значило, что он снова поднабрал. Что пиджаки сидят туго, а брюки начинают отчаянно напоминать сосиску в оболочке. Он и сам ощущал натяжение ткани на пуговицах рубашки, когда садился. Но признаться в этом вслух было стыдно.       — Да, конечно, — пробормотал он. — Напиши ей, договорись.       — Хорошо. И ещё… — Ирина сделала паузу, её взгляд стал мягче, почти материнским. — Толя, как ты? После того… Сережи?       Он пожал плечами, уставившись в монитор.       — Нормально. Всё нормально.       — Если что — я рядом. И не смотри на меня так, я не лезу. Просто знай.       Она вышла, тихо прикрыв дверь. Анатолий остался один со своими цифрами, проектами и навязчивым образом серебристых глаз. Он чувствовал себя одновременно гигантом, в чьих руках были судьбы городских пейзажей, и жалким, неуклюжим ребёнком, которого жалеет собственная ассистентка.       Весь день прошёл в этом раздвоении. На совещании он говорил чётко, аргументированно, срывал аплодисменты инвесторов новой концепцией общественного пространства. А внутри продолжал размышлять о жизни с Романом.       «Что насчёт ребёнка? Смогу ли я? Не напугаю ли я его? А если он… если он окажется таким же, как Сережа? Просто выдержит пару недель и сбежит? Но с ребёнком-то не сбежишь так просто… Или сбежит вместе с ребёнком, прихватив половину моих вещей…»       Вечером он вернулся домой. Бардак встретил его молчаливым укором. Он собрал несколько чашек, отнёс на кухню, но мыть не стал. Вместо этого заказал доставку: пасту с трюфелями и салат с креветками.       Пока ждал еду, снова открыл профиль Романа. Смотрел и смотрел. Фотографий было две: одна — Рома с ребёнком на руках, лицо малыша было закрыто смайликом, но было видно, как нежно он прижимает его к себе. Вторая — Рома в какой-то кафешке, пьёт кофе, смотрит в окно. Выражение лица — задумчивое, немного отстранённое. Красивый. Без всяких «но». Просто красивый. И такому человеку приходится откликаться на объявления вроде его, мавринского.       Чувство вины, острое и неуместное, скрутило желудок. Он, Анатолий, сидел тут в своей дорогой квартире, с полным холодильником, с работой мечты, и придумывал себе проблемы. А этот парень, возможно, прямо сейчас не знает, чем накормить сына завтра.       Еда приехала. Он ел почти не чувствуя вкуса, уставившись в экран ноутбука, где был открыт чертёж. Но вместо линий и размеров он видел то пухлые губки младенца за смайликом, то тонкие, нервные пальцы Романа, сжимающие кружку.       «Боже, ладно!» — мысленно выкрикнул он, отшвырнув от себя пластиковую вилку.       Он схватил телефон. Открыл чат с Романом. Пальцы на секунду замерли над клавиатурой. Что писать? «Привет, давай встретимся?» Банально. «Вы готовы обсудить детали нашего соглашения?» Звучало, как письмо от робота.       Он вздохнул. Вспомнил про ребёнка. Детская зона. Надо же как-то… создать условия. Показать, что он не монстр. Что он думает об этом.       Он начал печатать, стараясь, чтобы сообщение вышло не слишком сухим, но и не слишком панибратским.       «Добрый вечер, Роман.»       Пауза. Слишком официально? Но он же не знает этого человека.       «Что насчёт встречи в «Тимер-Лэнде» на Александра Матросова? Там есть детская зона, мы могли бы посидеть и обсудить пару вопросов.»       Он перечитал. Звучало будто он нанимал няню или гувернёра. «Обсудить пару вопросов». Боже, как же это неуклюже! Но переписывать уже не хватило духу. Он добавил в конце: «Если вам, конечно, удобно.»       И отправил.       Телефон легонько вибрировал в руке, подтверждая отправку. Анатолий откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Он только что сделал шаг. Возможно, в пропасть. Возможно, к чему-то новому. Его сердце колотилось с неприличной для его лет и комплекции скоростью.       Он представил себе эту встречу. Он, огромный и неловкий, будет сидеть за столиком в этом детском кафе с аниматорами и кричащими цветами. А напротив — этот красивый, исхудавший парень с серебристыми глазами и младенцем на руках. О чём они будут говорить? Об условиях контракта? О разделе обязанностей? «Я обеспечиваю, ты не изменяешь»?       Мысль была унизительной для них обоих. Но другой у него не было. Он не умел знакомиться «нормально». Не умел очаровывать. Он умел строить дома и дарить безопасность.       Он открыл глаза, посмотрел на своё отражение в тёмном окне: расплывчатый силуэт, широкие плечи, коротко стриженная голова. «Хороший, правда». Эх.       Телефон лежал рядом, молчаливый и много значивший. Теперь всё зависело от ответа. От того, согласится ли тот, кто был ещё красивее Сережи, встретиться с ним в кафе с детской зоной, чтобы «обсудить пару вопросов».       Анатолий Маврин, гений архитектуры и неудачник в личной жизни, впервые за долгое время почувствовал не просто тоску, а дрожь — тонкую, нервную, как паутина, натянутую между отчаянием и призрачной возможностью.