Ищу омегу на полное обеспечение

      Второй день течки оказался легче. Рома знал свой организм: первый день — адский пожар, второй — тягучее, но терпимое томление, третий — угасание. Сегодня можно было встать, принять душ, даже поесть, не рискуя упасть в голодный обморок.       Он стоял под горячей водой долго, позволив себе смыть липкую испарину и остатки вчерашнего унижения. Запах сандалового мыла — он нашел его в шкафу, Толя явно им пользовался — смешивался с его собственным, и это почему-то успокаивало. Потом он оделся в чистое — простые домашние штаны, мягкую футболку, теплые носки — и вышел в гостиную.       Толя сидел на диване с ноутбуком на коленях, рядом в стульчике для кормления восседал Тимоша и сосредоточенно размазывал по подносу творожное пюре. Увидев отца, малыш радостно залепетал, забрызгал всё вокруг кашицей.       — Тише, тише, хулиган, — Рома улыбнулся, взял салфетку, вытер лицо и руки сына. — Папа тут, папа пришел.       Толя поднял глаза. Мелькнула тень тревоги — как вчера, когда он заходил в комнату и втягивал носом пропитанный течкой воздух. Но Рома покачал головой:       — Всё нормально. Я сегодня почти человек.       — Почти?       — Достаточно, чтобы посидеть с Тимой. А ты работай.       Толя с сомнением посмотрел на него, потом на Тимошу, который уже потянул ручки к Роме, требуя привычный запах и тепло.       Рома устроился в кресле с сыном на руках, покачивая его и слушая, как Толя тихо, почти беззвучно, стучит по клавиатуре. Пахло кофе, детским пюре и деревом — толиным запахом, который уже въелся в обивку дивана, в шторы, в воздух этой квартиры.       Он смотрел на своего мужа.       Вау. У него есть муж.       Мысль пришла внезапно, как удар под дых. Рома повторил её про себя, пробуя на вкус, привыкая: я женат. У меня есть муж. Анатолий Маврин — мой муж.       Вспомнились первые мысли, когда он рассматривал анкету в приложении. И потом, в кафе «Coffee Bean», когда Толя поднялся из-за стола, и стало видно, насколько он больше, чем на фото — килограммов на пятнадцать, если не двадцать. Рома тогда подумал: «Боже, на что я подписываюсь?»       Иронично. Очень иронично, что сейчас, рассматривая этого же человека — в домашних шортах, с выпирающим боками и округлым животом, — он чувствовал не отвращение. Он чувствовал что-то совсем другое.       То ли гормоны течки, размягчающие мозг и обостряющие восприятие. То ли жизнь с этим добрым, нежным альфой, который терпел сутки, стиснув зубы, и даже не попытался надавить. То ли формирующаяся привычка и взросление.       Но он смотрел иначе.       Широкие плечи. Крепкие руки — не мускулистые, но сильные, чувствовалось, когда Толя брал на руки Тимошу или когда помогал перетаскивать коробки. По-детски наивные глаза за очками, синие, как вологодское небо. Темные волосы, сейчас растрепанные, домашние. И да, внушительный живот, выдающийся за резинку шорт. И бока, мягкие, обвисшие. И складки на спине, когда он сидит сгорбившись.       Но это был он. Толя.       Худого или накачанного Толи не могло бы и быть в принципе. Как не бывает сосен с идеально ровными стволами или Волги без изгибов. Толя должен быть именно таким: большим, мягким, неуклюжим. Как медведь. Не хищный, не опасный, а спокойный, могучий, дарящий покой и защиту от всего мира. С ужасно прекрасными синими глазами, чуть наивными, постоянно смущенными, но такими честными, что в них невозможно не верить.       Сердце Ромы ёкнуло.       И в этот момент, совершенно внезапно, захотелось. Не гормонально, не животно — хотя и гормоны, конечно, делали своё дело, подогревая низ живота тягучим жаром. А иначе. Личностно. Адресно. Захотелось этого конкретного человека — раздеть, потрогать, ощутить под пальцами его мягкую, горячую кожу, его складки и родинки, его живот, который так смешно колышется, когда он смеётся. Захотелось увидеть его без одежды, без защиты, без этой вечной брони из дорогих костюмов и деловых встреч. Захотелось, чтобы он перестал быть «архитектором Мавриным» и стал просто Толей. Его Толей.       Мысль была дикой. И возбуждающей.       Сам факт, что Толя целые сутки спокойно ждал, терпел и не проявлял ни малейшей нетактичности, доводил до исступления. Максимум — приносил воду, бутерброды, менял бельё и сидел на диване в гостиной, позволяя Роме быть рядом, но не требуя ничего взамен. С ним можно было расслабиться. С ним можно не бояться боли, неловкости, осуждения. Он выдержит всё. Вытерпит. Защитит. Даже от самого себя.       Рома посмотрел на Тиму, у которого глазки как раз стали закрываться на обеденный сон и начал укачивать засыпающего сына. Малыш быстро провалился в сон, Мазуров отнёс сына в комнату и закрыл дверь, чувствуя небольшое волнение перед тем, что собирался сделать. Он вернулся на диван и перевел взгляд на мужа.       — Толь, — позвал Рома.       Альфа сразу поднял глаза, пальцы замерли над клавиатурой. Он отложил ноутбук на журнальный столик, повернулся всем корпусом, готовый прийти на помощь.       — Да?       — Можешь подойти?       Толя встал. Подошёл. Присел рядом на диван, но оставил расстояние — сантиметров тридцать, не меньше. Как будто боялся вторгнуться, нарушить границу, которую Рома не очерчивал, но которая, очевидно, существовала в голове Толи.       — Хочешь поговорить? — осторожно спросил он.       — Нет.       Толя удивлённо смотрел на него, не понимая.       — Не говорить.       И Рома, повинуясь импульсу, который зрел весь день, а может, и всю неделю, подался вперёд — и прижался к пухлым, мягким губам мужа.       Поцелуй был лёгким сначала, пробным. Рома ждал реакции. И она не заставила себя ждать. Толя ахнул — беззвучно, одними губами, — а потом его руки, огромные, горячие, легли на плечи Ромы, не притягивая, а лишь обозначая присутствие. Как будто боялись сломать.       Губы альфы оказались на вкус мягкими, сладкими — от кофе, который он пил утром, и от него самого, от его тепла, от его растерянной нежности. Рома углубил поцелуй, и Толя издал звук — еле слышный, похожий на скуление, на полустон, вырвавшийся откуда-то из глубины. Вибрация прошла сквозь губы, и Рома почувствовал, как внутри вспыхивает что-то первобытное, требующее большего.       Маврин возбуждался от простого поцелуя. Это было очевидно — по участившемуся дыханию, по дрожи в пальцах, по тому, как напряглись его бёдра, прижавшись к бедру Ромы.       Это подкупило. Разозлило. Возбудило.       Рома вдруг захотел сделать так, чтобы этот большой, тихий, застенчивый человек застонал — громко, отчаянно, на весь район. Чтобы забыл о своей вечной неловкости, о правилах и границах, о том, что он «хороший, но тяжеловато». Чтобы просто хотел. Без оглядки. Без страха.       Мазуров не сомневался в себе. Ни секунды. Пусть последний секс у него был больше года назад — это не имело значения. Он знал, что он красивый. Тонкий, изящный, с остроченными ключицами и длинными пальцами, с серебристыми глазами и этой лёгкой, чуть порочной ухмылкой, которая когда-то сводила с ума целые бары. Он умел выгибаться, умел показывать альфе, как бесконечно он желанен, — чтобы после они сходили с ума, писали стихи, дарили подарки, клялись в вечной любви.       С Толей он хотел того же. Но иначе. Не для игры, не для контроля. А чтобы этот человек понял, что его тоже можно хотеть. Что он — желанный.       Рома отстранился, заглянул в синие глаза мужа. Тот смотрел заворожённо, зрачки расширены, губы припухли.       — Отнесёшь меня в спальню? — мягко, вкрадчиво попросил Рома. Провёл пальцами по щеке Толи, по скуле, заросшей щетиной. — Пожалуйста.       Это был главный ход Мазурова. Показать альфе его силу — и одновременно свою слабость. Позволить нести, тащить, решать. Потому что сильный альфа, который чувствует себя нужным и защитником, — это альфа, который сделает всё, чтобы не разочаровать.       Толя кивнул. Встал, подхватил Рому под спину и под колени — легко, будто тот весил не больше Тимоши — и понёс.       В спальне царил полумрак, шторы были задёрнуты. Толя осторожно, почти бережно опустил его на широкую кровать — огромную, с идеально жёстким матрасом. Простыни пахли кондиционером и древесным, родным запахом, который преследовал Рому уже вторые сутки.       Рома быстро осмотрелся. Три монитора на мощном столе с огромным компьютером — рабочая станция, на которой Толя проектировал свои здания. Высокий шкаф, телевизор на стене. И кровать. Большая, широкая, способная вместить троих человек.       Толя стоял рядом, смотрел на него жадно, голодно. В его взгляде читалось всё: желание, страх, надежда, отчаяние. И ещё — испуг. Глубокий, въевшийся, как будто он уже знал, чем это закончится. И боялся повторения.       — Толя, — позвал Рома.       Толя склонился, поцеловал — странно, не так, как в гостиной. Менее бережно, более… механически? Как будто выполнял программу.       Рома нахмурился, но промолчал.       Толя начал стягивать с него штаны. Его ладони — большие, горячие, мягкие — скользнули по бёдрам Ромы, чувствительным во время течки, и Рома вздрогнул от удовольствия. Пальцы прошлись по рёбрам, по животу, потом Толя навис сверху, прижимая Рому к кровати своим большим, мягким телом. Вес был приятным, давящим, уютным — как тяжёлое одеяло в холодную ночь.       Но что-то было не так.       Слишком механически. Слишком отрепетированно. Толя почти не стонал, в отличие от того случайного звука в гостиной. Его движения были резкими, отрывистыми, словно он держал себя в железной узде. Ни страсти, ни спонтанности — только алгоритм.       Рома вспомнил слова Сережи: «с тобой тяжеловато». И вдруг понял, что это значило. Тяжело, потому что ты — как робот. Тяжело, потому что нет эмоций, нет живого отклика, нет того, что делает секс не просто физическим актом, а чем-то бо́льшим.       Холод пробежал по спине.       Рома начал цепляться взглядом за недостатки фигуры Толи, представлял, как это будет выглядеть со стороны: огромный, неуклюжий альфа наваливается на тощего омегу, двигается ритмично, без души. И ему стало неловко, стыдно. Омерзительно.       — Толя, — выдохнул он.       Толя замер мгновенно. Застыл, даже дышать перестал.       — Подожди секунду.       Рома сел, отодвинулся, натянул штаны обратно — дрожащими руками, чувствуя себя последней дрянью. Толя смотрел на него. И Рома видел, как альфа прочитал всё на его лице. Негодование. Неловкость. Отвращение.       Не к Толе, а к ситуации, но альфа не видел разницы.       Сердце Ромы кольнуло. Толя отвернулся, сел на край кровати, опустив голову. Его плечи поникли, пальцы вцепились в край матраса. Он смотрел в пол, и Рома видел, как подрагивает его кадык.       — Блять, — прошептал Толя.       Рома смотрел на него и вдруг понял.       У Толи такое не первый раз. Может, не так буквально, может, не с такими словами, но суть та же. Он знал, что рядом с ним не получают удовольствия. Знал, что его партнёры терпят, отбывают повинность, закрывают глаза и думают о чём-то своём. Знал, потому что ему говорили — не словами, но взглядами, вздохами, этой болезненной неловкостью после.       «С тобой тяжеловато». Это не про работу. Не про молчаливость. Это про постель.       Альфа, который боится, что его не хотят. Альфа, который так и не научился быть желанным.       Рома сел рядом. Футболка сползла с плеча, обнажая ключицу. Он не поправил. Он мягко заглянул в глаза Толе, взял его тёплые, крупные ладони в свои.       У Толи в глазах стояли слёзы. Не покатившиеся, не всхлипы — а застывшие на ресницах, готовые упасть от любого неосторожного движения. Слёзы отчаяния, обиды, боли. Многолетней, въевшейся, привычной.       — Не закрывайся от меня, — прошептал Рома. — Не отворачивайся. Давай поговорим.       — Не нужно, — глухо сказал Толя. — Я знаю, что… не умею. Ты не первый, кто…       Он не договорил. Рома сжал его пальцы.       — Не первый?.. Толя, посмотри на меня.       Толя поднял глаза. Красные, влажные, беззащитные.       — Я не умею, — повторил он. — Я всегда делаю не так. Слишком быстро. Слишком медленно. Слишком неуклюже. Я… — он запнулся, сглотнул. — Я просто делаю то, что нужно, что должно быть приятно...       — Кто говорил тебе это? — осторожно спросил Рома.       — Все. Сережа. И до него. Не прямо, не словами, но все и так было понятно без слов, — Толя усмехнулся горько. — Ты думаешь, Серёжа был первым, кто сказал «тяжеловато»? Первым, кто… смотрел так, будто я последнее ничтожество? Я просто… я не знаю, как надо, как правильно, как...       Рома прервал его:       — Ты когда-нибудь делал то, что хочется тебе? Не что «надо», а что приятно?       Толя задумался. Надолго.       — Наверное, нет.       — А что тебе приятно?       — Я… — Толя растерялся. — Я не знаю. Я никогда об этом не думал. Я думал о том, чтобы партнёру было хорошо, чтобы он кончил. А сам…просто надеялся, что в процессе все получится.       Рома почувствовал, как грудь сдавило. Он представил Толю — огромного, сильного альфу, который ложится в постель, как на плаху, и выполняет обязанности, как нелюбимую работу. Потому что «так надо». Потому что «альфа должен». Потому что иначе — «тяжеловато».       — Толя, — Рома погладил его по пальцам. — Секс — это не работа. Это удовольствие. Для двоих. Если тебе не нравится — это неправильно. Неважно, кто ты: альфа, омега, бета. Ты имеешь право получать удовольствие так, как хочешь ты.       — Я не знаю, как я хочу, — прошептал Толя.       — Тогда давай выясним, — Рома улыбнулся мягко. — Я помогу.       Толя поднял голову. В его глазах застыло недоверие и робкая, боящаяся надежда.       — Ты… правда хочешь? Не из-за течки? Не из жалости?       — Из-за течки тоже, — честно признался Рома. — Гормоны делают своё дело. Но не только. Я хочу тебя, Толя. Не «альфу». Не «спонсора». Не «мужа по контракту». Тебя. Анатолия Маврина, который любит «Звёздные войны» и старый джаз, который боится причинить боль и у которого дрожат руки, когда он держит Тимошу. Тебя.       Толя смотрел на него, и слёзы наконец покатились — по щекам, по бороде, капая на футболку.       — Я боюсь, — признался он. — Боюсь, что у меня опять не получится, что ты разочаруешься.       — Не получится — попробуем ещё раз, — перебил Рома. — Никто не рождается с навыком. Давай начнём с малого. Скажи, что тебе не нравится.       Толя задумался.       — Мне всегда жарко, — наконец сказал он. — В футболке. Я потею, мне некомфортно, я отвлекаюсь.       — Сними футболку, — просто сказал Рома.       Толя покраснел.       — Я… не очень…       — Толя. — Рома взял его за подбородок, повернул к себе. — Ты мой муж. Ты видел меня в течке, мокрого и дрожащего. Ты не должен меня стесняться.       Толя всхлипнул — скорее от напряжения, чем от боли. Потом медленно стянул футболку через голову.       И замер.       Рома смотрел. Не отводя глаз, без осуждения, без брезгливости.       Широкие плечи, поросшие тёмными волосами. Грудь — мягкая, с тёмными сосками. Живот — большой, круглый, с глубокими складками и старыми, уже побелевшими растяжками, которые тянулись от боков к пупку. Бока — мягкие, обвисшие, с впадинами там, где раньше, возможно, была талия. Кожа — бледная, местами красноватая, с десятками родинок, разбросанных хаотично, как звёзды на карте.       Толя сидел перед ним — огромный, уязвимый, некрасивый по меркам глянца. И самый красивый из всех, кого Рома когда-либо видел.       — Иди сюда, — сказал Рома и потянул его на кровать.       Толя лёг рядом, напряжённый, как струна. Рома провёл ладонью по его животу — мягкому, горячему, покрытому нежной, почти детской кожей. Почувствовал, как под пальцами вздрагивают мышцы.       — Тебе приятно? — спросил он.       — Я… да. Наверное.       — Ты не должен угадывать. Ты должен чувствовать.       Рома наклонился и поцеловал его в плечо. Потом в грудь — туда, где сердце билось слишком часто. Потом в живот, зарываясь лицом в мягкие складки, вдыхая запах тёплой кожи, мыла и пота.       Толя заскулил — тонко, жалобно, как в гостиной. Его пальцы вцепились в простыню.       — Тебе нравится? — спросил Рома, не отрывая губ от его тела.       — Да, — выдохнул Толя. — Боже, да.       Рома поднял голову, посмотрел в синие, влажные глаза мужа.       — Ты безумно красивый, Толя. Ты как медведь. Большой, мягкий, тёплый. Я хочу утонуть в тебе, понимаешь? Хочу, чтобы ты накрыл меня собой, и чтобы я не мог дышать, и чтобы мне было тесно и страшно, но хорошо.       — Правда? — прошептал Толя. — Ты не врёшь?       — Я не вру, — Рома усмехнулся. — У нас договор на честность, забыл?       Толя не сдержал смешок — сквозь слёзы, хриплый, нелепый.       — Иди сюда, — Рома откинулся на подушки, потянул Толю на себя. — Теперь ты. Расскажи, что тебе нравится. Что ты хочешь сделать со мной.       Толя навис сверху, осторожно, не опираясь всем весом. Он смотрел на Рому — на его тонкие ключицы, бледную кожу, разметавшиеся по подушке кудри.       — Ты очень красивый, — выдохнул он. — Такой… тонкий. Хрупкий. Я боюсь тебя сломать.       — Не сломаешь.       — Я хочу… — Толя запнулся. — Я хочу целовать тебя. Везде. Часами. Твою шею, плечи, рёбра, живот. Твои пальцы. Твои колени. Хочу, чтобы ты знал, что я тебя хочу. Не как омегу. А как…       — Как? — прошептал Рома.       — Как самое дорогое, что у меня есть, — выдохнул Толя.       И Рома, который привык быть желанным, но никогда — дорогим, почувствовал, как по щеке скатывается слеза.       — Тогда покажи, — сказал он. — Покажи, как я дорог.       Толя наклонился. Поцеловал — не так, как в прошлый раз, не механически, а жадно, голодно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось годами. Губы, язык, зубы — не больно, а страстно, почти дико. Рома застонал в ответ, обхватив его голову руками, зарываясь пальцами в короткие волосы.       Толя целовал его щёки, мокрые от слёз, шею — там, где бьётся пульс, ключицы, впадину между ними. Спускался ниже, к груди, обводя языком сосок, заставляя Рому выгибаться. Рёбра — каждое, проводя пальцами, будто запоминая. Живот — плоский, напряжённый, пульсирующий от желания.       — Сними штаны, — попросил Рома хрипло.       Толя послушался. Стянул с него остатки одежды, и Рома остался нагой — худой, бледный, дрожащий от течки и от предвкушения.       — Боже, — выдохнул Толя, глядя на него. — Ты прекрасен. Каждая твоя косточка, каждая родинка. Я хочу целовать тебя вечность.       — Толя, — Рома схватил его за плечи, притягивая к себе. — Пожалуйста. Я больше не могу ждать.       Толя навис над ним. Вес его тела — тёплый, тяжелый, уютный — прижал Рому к матрасу. Толя вёл руками по его бёдрам, раздвигая их, и Рома почувствовал, как смазка течёт обильнее — тело реагировало на близость альфы, готовясь принять.       — Ты уверен? — спросил Толя, глядя в глаза. — Прямо сейчас?       — Да, — выдохнул Рома. — Только нежно. И медленно. Я хочу чувствовать каждую секунду.       Толя кивнул. Он вошёл медленно — сантиметр за сантиметром, давая Роме привыкнуть, позволяя мышцам расслабиться. Рома зажмурился от ощущения наполненности — член давил на стенки, растягивал, и это было больно и сладко одновременно.       — Смотри на меня, — попросил Толя. — Пожалуйста.       Рома открыл глаза. Синие глаза мужа смотрели на него с такой нежностью, с таким обожанием, что у него перехватило дыхание.       — Я люблю тебя, — выдохнул Толя и начал двигаться.       Медленно. Размеренно. Каждое движение — будто признание. Толя гладил его бёдра, живот, грудь, шею. Наклонялся целовать, втягивал нижнюю губу, посасывал, оставляя влажный след. Его стоны стали громче — не сдерживаемые, не механические, а настоящие, вырывающиеся из самой глубины.       Рома сжимался вокруг него, подмахивая бёдрами в такт, чувствуя, как волна удовольствия нарастает, поднимается, вот-вот готова захлестнуть.       — Толя, — простонал он. — Толя, быстрее.       Толя ускорился. Его дыхание сбилось, он что-то бормотал — не слова, а звуки, полные благодарности и восторга. Рома вцепился в его спину, царапая, чувствуя под пальцами горячую, влажную кожу, складки, родинки, всего этого большого, нежного, любящего человека.       — Сейчас, — выдавил Рома. — Я сейчас.       И Рома кончил — волной, накрывшей с головой, выгнувшей спину дугой, выжавшей из груди протяжный стон. Толя последовал за ним через несколько секунд, глухо зарычав, прижимаясь лбом к его лбу, выдыхая его имя.       Они лежали, тяжело дыша, сплетённые, мокрые, дрожащие. Рома гладил Толю по спине, чувствуя, как бьётся его сердце — часто-часто, как у испуганной птицы.       — Ты как? — прошептал Толя.       — Отлично, — честно ответил Рома. — А ты?       — Я… — Толя замолчал. — Я впервые… не хочу, чтобы это заканчивалось.       Рома улыбнулся, прижался губами к его влажному виску.       — А никто и не говорит, что заканчивается. У нас весь вечер впереди. И жизнь.       Толя поднял голову, посмотрел на него. В его глазах не было слёз. Только свет.       — Ты правда мой? — спросил он.       — Твой, — кивнул Рома. — И ты мой. По-настоящему. Без контракта.       Толя улыбнулся — широко, счастливо, по-детски.       — Ну, тогда… можно я ещё раз?       — А то, — Рома рассмеялся и потянул его на себя. — Только давай теперь ты расскажешь, что тебе нравится. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.       — Мне уже хорошо, — сказал Толя. — Мне очень хорошо.       — Может быть, но я хочу, чтобы было ещё лучше, — Рома перевернулся, усаживаясь сверху, глядя в сияющие глаза мужа. — Теперь моя очередь показывать, как я тебя хочу.