Ночная смена

Воздух в тесной прихожей казался густым и раскаленным. Когда они, наконец, отстранились друг от друга, тишина квартиры взорвалась звуком их тяжелого, прерывистого дыхания.  Перт тяжело опирался на стену, его зрачки были расширены, а на губах всё еще алел след от собственного укуса, смешанный с влажным блеском поцелуя. Он хотел что-то сказать, сделать шаг навстречу, но магия момента рассыпалась в прах. Взгляд Санты изменился. Дикий, хищный блеск в его глазах мгновенно сменился ледяным ужасом и яростью на самого себя. Он осознал, насколько близко подошел к черте, которую обещал себе никогда не переступать. Осознал, что только что буквально пил жизнь из этого ненормального мальчишки. — Убирайся, — голос Санты прозвучал как хруст ломающегося льда. Прежде чем Перт успел хотя бы вдохнуть для ответа, Санта схватил его за плечи. Его сила была неестественной, сокрушительной. Он буквально сорвал Перта с места и одним резким, мощным движением вытолкнул его за порог.  Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. Щелкнул замок. Санта прижался лбом к холодному дереву двери, чувствуя, как его бьет крупная дрожь. В голове, словно рой потревоженных ос, закружились тысячи мыслей, перебивая друг друга. *Кто он такой? Кто этот Перт на самом деле?* — Санта сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.  Обычный продавец из круглосуточного магазина? Но почему тогда он не дрожал от страха? Почему в его запахе не было и капли того едкого, липкого аромата ужаса, который всегда исходит от людей, когда они сталкиваются с чем-то за гранью понимания? Перт не просто не боялся — он шел навстречу опасности с открытым забралом, он сам спровоцировал этот взрыв. *Что это сейчас было?* — Санта коснулся своих губ, на которых всё еще горел металлический привкус. — *Я чуть не убил его. Я почти сорвался.* Но самой страшной, самой навязчивой была последняя мысль, от которой невозможно было отмахнуться. *Почему его кровь такая...* Санта судорожно сглотнул. Он пробовал кровь и раньше, в те редкие моменты, когда жажда становилась невыносимой, но это... Кровь Перта не была просто «едой». Она была невероятно сладкой, густой, с каким-то странным, дурманящим послевкусием, которое теперь заставляло все его инстинкты вопить от желания вернуться и потребовать еще. Она обжигала и успокаивала одновременно, словно в жилах этого парня текла не просто плазма, а концентрированная жизнь, а самое главное, его кровь буквально за пару часов вылечила тяжелую лихорадку. Этот вкус пугал его больше, чем вероятность разоблачения. Потому что теперь, попробовав эту сладость, Санта знал: его обычный «томатный сок» больше никогда не сможет утолить этот новый, страшный голод. За дверью, в пустом коридоре, Перт стоял совершенно неподвижно, приложив руку к горящим губам, и его сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, его было слышно даже сквозь толстую сталь двери. Перт поднимался к себе на этаж, едва переставляя ватные ноги. Спина всё еще помнила холод бетонной стены, а губы — обжигающий, нечеловеческий холод Санты, который в одно мгновение превратился в первобытный жар.  Зайдя в свою квартиру, он даже не зажег свет. Он просто прислонился к двери и сполз по ней на пол, тяжело дыша в темноте. В голове пульсировала только одна мысль, оглушительная и окончательная: «Это правда. Моя теория подтвердилась». Всё, что произошло за последние десять минут, выстраивалось в четкую, пугающую и одновременно захватывающую логическую цепочку.  Во-первых, та жадность. Это не было обычным человеческим желанием. Когда капля крови коснулась губ Санты, он изменился за доли секунды. Перт чувствовал это кожей: то, как Санта буквально впился в его рану, как он не просто отвечал на поцелуй, а слизывал каждую каплю крови с неистовым, почти болезненным голодом. В тот момент Санта перестал быть тихим, загадочным соседом — он стал существом, чья истинная натура вырвалась наружу через этот вкус. Но самое невероятное произошло потом. Перт ясно помнил этот момент: когда кровь попала в организм Санты, его тело начало меняться прямо в руках Перта. Ледяная, мертвенная кожа, которая всегда казалась Перту куском мрамора, вдруг начала... теплеть. Это было похоже на то, как оживает замерзший механизм, в который залили раскаленное топливо. Тепло исходило от его рук, от его груди, даже его дыхание перестало быть морозным. Кровь Перта словно на мгновение вернула Санту к жизни, согрев его изнутри. «Он грелся об меня... нет, об мою кровь», — пронеслось в голове у Перта. Теперь всё встало на свои места.  Отсутствие зеркал в квартире Санты. Перт вспомнил пустые стены прихожей и гостиной. Это не было дизайнерским решением. Если у существа нет отражения, зеркала — это лишь постоянное напоминание о его не-существовании, о его пустоте. Зачем смотреть туда, где тебя нет? И этот «томатный сок»... Перт горько усмехнулся. Пакеты, которые Санта так аккуратно складывал в мусор, никогда не были соком. Это был его суррогат, его жалкая попытка имитировать жизнь и подавлять тот голод, который Перт сегодня снова случайно — или намеренно — разбудил. Перт коснулся своих губ. Они всё еще горели. Он понимал, что сейчас ему должно быть страшно. Нормальный человек на его месте уже паковал бы чемоданы или вызывал экзорциста. Но вместо страха внутри Перта росло странное, темное торжество.  Он не просто нашел вампира. Он нашел вампира, для которого он, Перт, стал самым желанным и вкусным искушением в мире. И судя по тому, как Санта вышвырнул его за дверь, этот вампир сам до смерти напуган тем, насколько сладкой оказалась кровь обычного парня из квартиры этажом ниже. Всю ночь Перт не сомкнул глаз. Он сидел за столом, заваленным набросками и хаотичными записями, которые теперь казались ему детским лепетом. Его старая теория была лишь эскизом, а теперь перед ним открылось полноцветное, пугающее полотно. «Ему нужна кровь. Моя кровь сделала его живым», — шептал он себе под нос, вычерчивая круги на полях блокнота.  В нем горел не просто интерес исследователя — это был зуд, граничащий с безумием. Перту хотелось препарировать тайну Санты, слой за слоем, пока не обнажится самая суть. Как он спит? Боится ли он солнца на самом деле или это миф? Что он чувствует, когда его сердце — если оно у него есть — начинает биться от чужого тепла? Утром Перт первым же делом отправился к менеджеру круглосуточного маркета.  — Я возьму все ночные смены на этой неделе. И следующую тоже, — отчеканил он, игнорируя удивленный взгляд начальника. — Парень, ты же с ног свалишься. Ночные дежурства выматывают. — Мне нужны деньги, — солгал Перт, хотя на самом деле ему нужен был только один «покупатель». Первая неделя прошла в томительном ожидании. Каждый раз, когда над дверью звякал колокольчик, сердце Перта совершало кульбит, но в магазин заходили лишь редкие полуночники, таксисты или подвыпившие компании.  На следующую неделю Перт начал сомневаться. Может, он напугал его слишком сильно? Может, Санта нашел другой источник? От этой мысли внутри разливалась неприятная, едкая горечь, похожая на ревность. Он не хотел, чтобы Санта «грелся» об кого-то другого. Ночь близилась к рассвету. Около четырех утра, когда уличные фонари начали казаться особенно тусклыми, колокольчик звякнул — негромко, осторожно. Перт, до этого дремавший у кассы, мгновенно выпрямился. В дверях стоял Санта. Он выглядел... плохо. Если раньше его бледность казалась аристократичной, то теперь она была болезненной, почти серой. Глубокие тени залегли под глазами, а губы казались совсем бескровными. Он был в худи с глубоким капюшоном, словно пытался спрятаться от самого воздуха. Санта замер на пороге, едва его взгляд встретился с глазами Перта. На мгновение время словно остановилось: между ними повисло тяжелое, давящее электричество. Но вместо того чтобы подойти к кассе, Санта резко развернулся и, не проронив ни слова, почти выбежал из магазина, оставив колокольчик над дверью испуганно звенеть. — Черт! — выдохнул Перт.  Он не раздумывал ни секунды. Сорвав с себя рабочий фартук и бросив его прямо на прилавок, он выскочил следом на ночную улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но Перт видел только удаляющийся силуэт в темном худи. — Санта! Стой! Подожди! — крикнул он, срываясь на бег. Санта не останавливался, его шаги были неестественно длинными и быстрыми. Он свернул в полупустой переулок между домами, надеясь затеряться в тенях, но Перт, ведомый своим одержимым интересом, не отставал. Наконец, у кирпичной стены тупика, Санта резко затормозил и обернулся. Его лицо в свете единственного мигающего фонаря выглядело хищным и загнанным одновременно. — Что, черт возьми, тебе от меня нужно?! — прорычал он. Голос Санты сорвался, в нем слышалось едва сдерживаемое рычание. — Ты преследуешь меня. Ты лезешь туда, где тебе не место. Ты хоть понимаешь, что я могу сделать с тобой прямо здесь? Перт остановился в паре метров, тяжело дыша. Его сердце колотилось о ребра, но не от страха, а от дикого азарта. Он смотрел на Санту и видел не монстра, а самую большую загадку в своей жизни. Если он сейчас скажет: «Я хочу изучать тебя, хочу знать, как ты функционируешь и чем дышишь», Санта исчезнет. Он просто сменит город, сменит личность, и Перт больше никогда его не найдет. Перт сглотнул, лихорадочно соображая. Ему нужно было предложить что-то, от чего Санта не сможет отказаться, и облечь это в форму, которая позволит быть рядом постоянно. — Я хочу предложить сделку, — выдохнул Перт, выпрямляясь. Санта горько усмехнулся, обнажив на мгновение чуть более острые, чем у людей, клыки. — Сделку? С чего ты взял, что мне есть что обсуждать с обычным человеком, который едва не стал моим ужином? — Потому что ты голоден. И ты мерзнешь, — Перт сделал шаг вперед, намеренно понижая голос. — Я видел, как ты изменился после того, как попробовал мою кровь. Тебе не помогает томатный сок и, готов поспорить, обычная кровь из пакетов тоже не дает того эффекта, что и моя кровь. Я чувствую это. Санта напрягся, его пальцы впились в ткань куртки. Он молчал, и это молчание было красноречивее любого подтверждения. — Я дам тебе её, — продолжил Перт, заходя с козырей. — Столько, сколько тебе нужно, чтобы чувствовать себя живым. Чтобы ты мог ходить среди людей и не дрожать от холода. Без борьбы, без пряток. Добровольно. Санта прищурился, в его черных глазах промелькнуло недоверие. — И какова твоя цена? Деньги? Перт покачал головой. В его глазах вспыхнул тот самый ненормальный, лихорадочный блеск, который он так старательно пытался скрыть. — Нет. Моя цена проста. Давай переспим. В переулке воцарилась гробовая тишина. Санта смотрел на него так, будто Перт только что заговорил на древнем, мертвом языке.  — Что ты сказал? — переспросил он шепотом. — Переспим, — твердо повторил Перт. — За каждый «прием пищи» ты будешь заниматься со мной сексом. Взамен — я твой личный источник.  Санта издал короткий, нервный смешок, который больше походил на кашель. — Ты сумасшедший. Ты предлагаешь вампиру секс в обмен на еду? Ты понимаешь, насколько это нелепо звучит? — Мне плевать, как это звучит, — отрезал Перт, подходя еще ближе, почти вплотную. — Я хочу быть рядом с тобой. Соглашайся, Санта. Ты ведь уже на пределе. Санта смотрел на пульсирующую венку на шее Перта. Он чувствовал его запах — теплый, притягательный, сводящий с ума. Голод внутри него взвыл, требуя согласия. Санта медленно поднял руку и коснулся щеки Перта холодными пальцами. — Ты сам не знаешь, на что подписываешься, — прошептал он. — Если я соглашусь... ты больше не будешь принадлежать себе.  — Значит ты согласен, — Перт криво усмехнулся, глядя в расширенные зрачки Санты. В его взгляде не было страха — только пугающая решимость и азарт исследователя, который нашел свой Грааль. — Давай тогда мы оба сейчас получим то, что хотим, — прошептал Перт, его голос вибрировал от предвкушения. Он действовал молниеносно. Вернувшись в магазин, он дрожащими руками провернул ключ в замке, выключил свет и опустил жалюзи. Улица осталась за бортом, а внутри воцарилась интимная, густая тишина, пропитанная ароматом кофе и опасности.  До квартиры Перта они практически бежали. Едва захлопнулась дверь, тишина взорвалась. Они столкнулись в узком коридоре, жадно впиваясь в губы друг друга. Это не было нежным поцелуем — это была схватка. Санта кусал его губы до металлического привкуса, а Перт лишь сильнее прижимал его к стене, чувствуя, как внутри него всё закипает от этой грубости. Они дошли до кровати, не разрывая контакта. Одежда летела на пол в хаотичном беспорядке. Когда Санта, не выдержав, снова прильнул к плечу Перта, вонзая клыки в уже знакомую метку, Перт издал низкий, гортанный стон. Боль смешивалась с диким возбуждением, прошибая всё тело электрическим разрядом. — Да… — выдохнул Перт, запуская пальцы в волосы Санты. — Бери всё. С каждым глотком тело Санты начало преображаться. Та смертельная бледность и ледяной холод, которые всегда его окружали, начали отступать. Перт чувствовал под своими ладонями, как кожа Санты становится горячей, почти обжигающей. Кровь Перта, словно жидкий огонь, растекалась по венам вампира, возвращая его к жизни, пробуждая в нем человеческое тепло, которого он был лишен. Для Санты эта кровь стала мощнейшим афродизиаком. Его чувства обострились до предела: каждый вздох Перта, каждый удар его сердца отдавались в ушах громом. Он буквально утопал в этом наслаждении, теряя контроль, позволяя инстинктам вести его. Перт, видя эту трансформацию, чувствовал себя триумфатором. Он начал медленно, намеренно затягивая каждое движение, растягивать Санту. Он наслаждался процессом, наблюдая, как на лице холодного вампира отражается целая гамма непередаваемых эмоций: от шока до полного, деструктивного восторга. Санта выгибался под его руками, прерывисто дыша, его зрачки полностью затопили радужку. Когда Перт, наконец, вошел в него, оба сорвались на хриплый крик. Это было чувство абсолютного единения — человека и того, кто забыл, что значит чувствовать. Перт не сдерживался, он ускорял темп с каждой секундой, толкаясь всё быстрее и мощнее. Он хотел выжечь себя в памяти Санты, стать для него единственной реальностью. Комната наполнилась звуками тяжелого дыхания, шорохом простыней и тихими всхлипами наслаждения. Санта кусал шею парня, наслаждаясь сладким вкусом крови, цеплялся за плечи Перта, оставляя на них глубокие царапины, его тело вибрировало от переполнявшей его энергии и жара.  В этот момент не было ни сделок, ни экспериментов — только двое, утопающих в первобытном, ослепляющем восторге, где грань между болью и экстазом окончательно стерлась.