Шнурки

Теория лопающихся шнурков на Олимпийских играх стояла остро… Но обсуждали ее не только в кабинетах да залах прессы. В номерах шато-шале все дошло чуть ли не до поножовщины. — Это все гномик шнурокрад, — смеялся Илья, развалившись на его кровати. — Ага, как гномик-хуекрад? — Петруччу ситуация не веселила. Сколько еще фигуристов пострадают на льду от сломанных коньков, затупленных лезвий и рваных шнурков? — Я такого не знаю, — вдруг задумался Малинин и так натурально, будто и правда перелистывал свою телефонную книгу в голове. — А я знаю… Ее зовут Вероника, и она запрещает тебе сюда приходить. Тренер сказала ему одно четкое и понятное «нет», и Петя даже не думал встречаться с Ильей, кроме как на подиуме, кроме как на общей фотографии с медалью в зубах. Но Малинину все было можно. Вообще, сука, все. Он бегает без бейджика олимпийца, снимает тик-токи и грустно репостит какие-то depression vibes на основном аккаунте. В общем, душу не открывает, улыбается даже когда на него не направлена камера. Хотя только одному Богу известно, что там в его кучерявой голове. — Мне никто ничто не может запретить, — но Пете не до его аргументов, он продевает новые шнурки в дырки, проверяет качество нити. Чтобы больше не рвались. — Давай помогу. И тянется своей загребущей рукой с кровати прямо к сидящему на полу Гуменнику, хочет цепко схватить конек, так и просится. Но Петр профессионал, он свои коньки даже тренеру не доверит. Не то что сопернику. Объективно сильнейшему, но все же сопернику. — Будет скандал, Лья… Будет, — препирается Гуменник, отворачивается дальше, чтобы Малинин не смог выхватить его конек. — Да какой скандал? Неужели я не могу просто побыть тут… Я сказал отцу, что ушел практиковать русский, и он меня отпустил. — Он думает, что ты ушел не к соперникам… В деревне полным-полно других, с кем можно попрактиковать язык, — и только довязав шнурок до нужной длины, Гуменник понял, что сказал. Покраснел, кажется, до кончиков ушей, но Илья, видя это, только больше подливал масло в огонь. — Но мне нравится практиковать язык с тобой. Заканчивай уж со своими шнурками… Я жду, — и откинулся в самые подушки. Дело дрянь, Его Высочество очень популярно и, если того пожелает, может даже обидеться… Может уйти практиковать язык к кому-то другому. Его высочество в душе грустный сад бой, и Гуменник умрет, но найдет в череде шуток, ужимок и показной радости ту его часть, что могла плакать, ту его часть, что просилась поговорить в три ночи. И если путь к этой части лежит через ворох подушек, одеял и влажных объятий со связанными руками, то пусть так и будет. Главное, найти ее. И как можно скорее, чтобы шнурки не успели порваться.