На Олимпе

Рафаэль Владимирович встретил Гуменника на первом занятии с распростертыми объятиями. Он неплохо говорил по-русски и, кажется, был рад даже больше самого фигуриста позаниматься с ним. Пётр выходит на лед в половине седьмого утра. Арутюнян предпочитает ранние часы, когда солнце только золотит верхушки пальм за большими окнами. Рафаэль Владимирович уже ждет. Он сидит на скамейке с планшетом, что-то помечает в схеме. Рядом с ним теплая термокружка, а очки деловито сдвинуты на лоб. — Давай квад-тулуп, я должен знать, с чем работаю. — Гуменник кивает, разгоняется по дуге, врезается зубцами в лед, взлетает. Падение. — Понятно. — Пётр поднимается, отряхивает снег с бедра. — Колено ушло вперед, — комментирует тренер. — Ты боишься недокрутить и летишь в доскок. А надо — вверх. — Я знаю, — Пётр кусает губу. — Я помню. Толчок из бедра, винт не раньше… — Мало помнить. Надо чувствовать. — Арутюнян встает, подходит к борту. — Смотри. Он показывает движение не на себе, на двух игрушках, что валялись за лавкой. Как маленькому ребенку, ей-богу… — Представь, что внутри, здесь, — он касается грудки плюшевого зверя, — огонь, лучшее топливо для огня — эмоция! — Я попробую. — Пётр сглатывает. Вторая попытка. Третья, успех есть, но Рафаэлю Владимировичу мало. — Фигурное катание — это страсть, — начал тренер, и мир Петра разбился. — Ты хороший фигурист, но где твоя страсть? — Но вы учите меня контролю движений, и… контроль важнее для Олимпиады, — отвечает чуть сухо Петруччо, бегая глазами по ледовому. За окном пальмы, солнце, неестественно шикарная погода для зимы. Америка блестящая, доступная быстро раскрыла перед ним свои объятия. И так манила остаться подольше. — Олимпиада будет потом, что тебе важно сейчас? Где твой огонь, Гуменник! — Тренер щурится, ждет ответа. Он всё больше пытает его словами, чем тренировками. На льду учитель заботливый, высказывает поддержку, ждет, вежливо, внимательно напоминает технику. Хочет, чтобы Гуменник не просто сделал, а научился, смог повторить. И как механизм без масла он ржавел, и потому его как учителя обязанность найти это масло. И масло это безусловные эмоции.

Что для тебя страсть?

— Страсть — это предельная концентрация на том, без чего ты не можешь существовать. — Кладет ему руку на плечо по-доброму, по-отечески. — Подумай об этом. Будет домашним заданием. И Петя задумался, что для него страсть. Ответить «фигурное катание» будет слишком просто. Лёд для него — работа, то, что он любит, прикладная наука, далёкая от романтических взглядов. Всё уже давно смешалось, и найти в этом бурлящем котле учёбы, прыжков, музыкальных композиций страсть почти невозможно. Было невозможно.

Без чего ты не существуешь?

Он честно пытался разобрать это понятие на элементы, как программу или… как прыжок. Толчок коньком, группировка, винт и идеальное приземление. Что такое страсть? Имя всплывает мгновенно. Илья. Гуменник ловит себя на том, что замер посреди гостиничного номера, так и не сняв куртку. Илья. Имя приходит незваным, но таким естественным, будто всегда здесь лежало, на поверхности, только руку протяни. Он думает о четверных акселях Малинина. О том, как тот выезжает из них — будто падает с неба на подушку, мягко, без усилий. Будто закон гравитации для Ильи пишут отдельно, мелом чертят исключение на школьной доске. Думает о его улыбке в микст-зоне. Обаятельной, открытой, чуть смущенной. Малинин умеет говорить с прессой так, что журналисты тают. «Да, получилось сегодня», — и плечи расправляются у каждого спрашивающего. Будто это их заслуга. Думает о том, как они сталкивались взглядами в коридорах всего несколько раз. Коротко, вежливо. Пётр кивал. Илья махал рукой. И оба отворачивались, будто договорившись. Ни одного разговора. Ни одного раза за всё то недолгое время, что они провели на одной американской земле… Они так и не заговорили. Ну конечно, его высочество не опустится до простых русских людей, случайно попавших в большую лигу, не имевших даже двух-трех достойных номиналов во взрослом спорте. И потому к Гуменнику сначала приходит зависть. Горькая, липкая, оседает на языке металлом. Илья получает всё так легко: четверные прыжки, любовь судей, внимание брендов и зрителей. Ему посвящают медали, его прокаты пересматривают по кадрам. А Пётр выгрызал себе каждую сотую балла на единственном мировом старте, каждую надбавку, каждое «хорошо» от Арутюняна. Почему ему — всё, а мне — по капле? Секунда зависти недостойная утекает за ковёр куда-то в тишину помещений гостиницы. Потому что внутри, под рёбрами, распускается другое. Страсть. Она же не в прыжках, костюмах, музыке и медалях, она не что-то осязаемое, ее нельзя отдать тренеру с благодарностями. Она эфирна. Страсть — это хотеть поцеловать человека, с которым ни разу не говорил. Хотеть подойти в холле гостиницы, перегородить дорогу, заставить остановиться. Сказать сложные слова, но так по-русски, чтобы никто вокруг их не понял. — Илья, я не знаю, с чего начать, но я думаю о тебе каждый день в России. У нас, конечно, мало радостей, но ты одна из них. Страсть — представить, как пахнут его волосы после тренировки, и сердце спотыкается, падает грудью на лёд, разбивается в кровь. Петруччо садится на край кровати. Телефон в руке тяжелый, горячий, взрывается от смс.

Без чего ты не существуешь?

Он игнорирует все прочие чаты, заходит в директ с Ильей. Пустой, чистый диалог. Ни одного сообщения за всё время, что они знакомы. Пальцы дрожат над экраном. Писать? Не писать? О чём спрашивают человека, который стал ответом на вопрос о жизни? «Привет. Рафаэль Владимирович задал мне домашнее задание — понять, что для меня страсть. И я почему-то подумал о тебе. Это нормально?». Нет. Слишком прямо. Слишком страшно. «Илья, ты когда-нибудь чувствовал, что фигурное катание — не главное? Что есть что-то…». Слишком расплывчато. Пётр отбрасывает телефон на подушку. Потом подбирает снова. Пальцы, чуть дрожащие, печатают сами:

«Ты веришь, что можно любить человека, которого почти не знаешь?»

Отправляет — и замирает. Сердце колотит рёбра, и, на удивление, ответ приходит через минуту. Две. Пять. Гуменник уже готов удалить сообщение, написать, что это ошибка, что телефон в кармане набрал текст сам, что…

«Странный вопрос для одиннадцати вечера)))»

Тяжёлый вздох раскатывается по комнате. Он ещё не спит? Ему пора спать. В отличие от него, белокурая голова не страдает от смены часовых поясов, и спать ему полагается вовремя. «Домашнее задание по фигурному катанию, твое мнение?» — печатает и кривится. Звучит как оправдание.

«Ну, если по фигурному — тогда верю)))» Пауза. Три точки, Илья печатает. «А ты?»

Пётр смотрит на экран. За окном Лос-Анджелес шумит вечерними огнями. Где-то там, уже, наверное, дома, Илья сидит с таким же телефоном в руках и отвечает ему среди сотен фанатов, отвечает ему.

«Я тоже верю. Потому что уже люблю».

Кладет телефон экраном вниз, чтобы раньше времени не увидеть возможный ответ. Сердце гудит, как трансформаторная будка. Через минуту — вибрация, приходится перевернуть телефон и, чуть дрожа, прочитать.

«Тогда давай знакомиться))) Когда у тебя завтра обед?»