На Олимпе

Сегодня состоится разговор века. Петя ещё долго думал, с чего начать, может быть, что-то подарить или позвать в кафе… Но он не знал тут ничего, что стоило бы внимания его высочества. Чужая страна, и всё в ней такое блестящее, красивое, и в ней так хотелось остаться. Да. На подольше. Ему даже нравилась некоторая свобода, что появилась на побережье, легкая прохлада вечера наконец-то ознаменовала время для себя и для встречи, о которой они так мало, но цельно уже успели поговорить. Илья ждал его у выхода с катка — как обещал. Стоял, прислонившись к стене, в огромном худи, из которого торчали только кончики пальцев и взлохмаченная макушка. Увидев Петра, он расплылся в ленивой улыбке. — Ну что, Russian spy, — голос чуть хрипловатый к вечеру сладостью разлился по груди Гуменника. Илья с ним заговорил! — Идём ко мне? Тут рядом. — Но твои родители? — Знакомиться с семьёй ещё рано… Он не готов. Нет-нет, не сегодня! — Don't be mad… Они в Нью-Йорке. Я живу один. — Пётр кивнул, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Илья уже развернулся и двинул вперед, не проверяя, идёт ли Пётр вообще. Не отягчал себя такими вещами, он просто знал. Да, Гуменник пойдет за ним и сделает, кажется, еще сотню вещей, о которых тот его попросит. По дороге Илья болтал без умолку — о том, как соскучился по настоящему льду, о том, что американцы хорошие, но при либералах ему было трудно строить карьеру, о том, что его русский становится хуже с каждым месяцем. — Иногда слова забываю, — говорил он, пиная камешек на тротуаре. — Думаю по-английски, а потом перевожу в голове. Папа ругается… Петя слушал и смотрел бесконечно, слушал и смотрел, свои речи не вставлял, узнавал его ближе. Подмечал, как Илья идёт чуть впереди уверенно, как на льду, как свет от фонарей путается в его волосах. Очаровательное создание. Совершенно, безнадежно очаровательное. — Ты очень хорошо говоришь, — сказал Пётр. — И акцент у тебя милый. — Правда? — Малинин обернулся, улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то почти детское, нуждающееся в подтверждении. — А мне кажется, я мычу, как корова. — Не мычишь. — Пётр улыбнулся в ответ. — И потом, мне всё равно, на каком языке ты говоришь. Я пойму. — Даже если я буду мешать русский с английским? — Даже если будешь молчать. — Илья хмыкнул, но по тому, как он опустил глаза, Пётр понял — ему приятно. Квартира оказалась светлой и минималистичной — белые стены, панорамные окна, разбросанные вещи, провода от зарядок, драконы, какие-то бумажки и кремы. Илья скинул худи прямо на пол, прошёл к холодильнику. — Будешь колу? Или воду? Или у меня есть спрайт, но он тёплый. — Воду… — Почему-то сразу после предложения у него в горле существенно пересохло. Он ведь не мог представить себе, что встретится с Ильей не где-то на брейке или в холле гостиницы. А прямо в его квартире, прямо в его домашнем. Прямо так! Петр стоял посреди комнаты, разглядывая обстановку. На подоконнике — пара черных драконов из популярного мультика, который он так и не посмотрел, и пустая бутылка от йогурта, на полу — рюкзак с торчащим рукавом олимпийки сборной США. — Sorry… за бардак, пока мамы нет, можно всё. — В отличие от Ильи, Гуменник не позволял себе сильного хаоса. Бардак в комнате, бардак в голове — вот его правило. Но у Малинина не было никаких правил, он подошёл к нему так близко и вложил в его руки бутылку минеральной воды. Их пальцы соприкоснулись. Какие же у Малинина теплые руки, как же мило он выглядит вот так рядом с ним. — Петь, — Илья не убирал руку. — Зачем ты пришёл? А зачем он пришел? Поговорить? Узнать ближе? Но он уже, кажется, достаточно узнал его, чтобы понять: да, этот человек заслуживает всей той бесконечной любви мира, что на него сыпалась с неба просто так. — Ты же знаешь. — Признаваться вслух тому, что Илья заслуживает любви не только всего мира, но и его собственной, странно, стыдно. — Знаю, — кивнул Илья, растягивая губы в такой прекрасной улыбке, почти сахарной. — Но хочу услышать. Он смотрел в упор, и от этого взгляда у Петра подкашивались колени. Как же он прямолинеен, как же он сложен в этой простой требовательной просьбе. Очаровательное создание… Сейчас он стоял босиком на холодном полу, в одних джинсах и майке, и выглядел при этом… — Я тебя люблю давно, — выдохнул Пётр. — С тех пор как увидел в Таллине. Ты упал на разминке, потом встал и сделал идеальный четверной. Илья моргнул. Раз. Другой. Щёки, чуть бронзоватые от вечного солнца Америки, тронул лёгкий румянец. — Вот так сразу? — спросил он тихо. — Без всяких там… ухаживаний? — У спортсменов нет времени на ухаживания, — улыбнулся Пётр. — Ты сам говорил, что отношения — не твоё… Илья засмеялся — коротко, удивленно. Но так пронзительно нежно, что Петя забыл, кажется, все слова, не только русские. — Ладно, — он шагнул ближе, хотя куда уж ближе. — Тогда давай без ухаживаний. И он коснулся его губ поцелуем настолько мягким, почти робким. Малинин будто боялся, что его оттолкнут, но этого бы не случилось никогда. Ведь Гуменник даже мечтать о таком не смел. Пётр чувствовал, как тает под его губами, как перестает соображать. Неужели вот так просто, неужели его поцеловал сам Илья. Просто так, без всяких долгих прогулок, без смс до трех ночи, просто подошел и прижался губами. Горячими, мягкими, как и он сам. — Я хочу, — прошептал Илья, отрываясь на секунду. — Прямо сейчас. Что он сказал? Чего он может хотеть… Чего можно хотеть кроме поцелуя? — Но мы же… только встретились, я хотел поговорить… — А что разговаривать? — Илья улыбнулся лукаво, нежно коснулся его кожи выше запястья, увлеченно рассматривал пьяное от восторга лицо. — Ты меня любишь. Я тебя хочу. Всё честно. — Я не… — Пётр запнулся. — Я хочу узнать тебя как человека… — Человека? — закончил за него Илья. — Вот я… человек. Я не совру. — Он взял лицо Петра в ладони, заглянул в глаза. — Если не хочешь — скажи. Придумаем стоп-слово. — Какое стоп-слово? — спросил Гуменник, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Илья задумался на секунду, потом хитро прищурился. — «Квад». Скажешь «квад» — я отстану. — Гуменник в ответ невольно улыбнулся. Глупо. Очаровательно глупо. Стоп-слова как в фильмах с БДСМ-тематикой, но вот только плетью его отходить не хочется. Илью хочется целовать со всей страстью. — А если я не хочу, чтобы ты отставал? — Тогда не говори. — И повёл его за руку так нежно и ласково, почти доверчиво к своей спальне, такой же заваленной вещами, такой же сумасбродной, как и он сам. — А теперь, — голос Ильи изменился, стал чуть ниже, — ты будешь делать то, что я скажу. Окей? Пётр моргнул, не ожидая такого поворота. Илья смотрел на него с прищуром — в глазах плясали лукавые искры, он уже всё решил, и Гуменника участь лишь только подчиниться. — В каком смысле? — В прямом, — Илья подтолкнул его к кровати, заставил сесть на ворох игрушек, сам встал напротив, возвышаясь. — Ты же хочешь меня узнать? Узнавай. Но на моих условиях. Петр сглотнул. Сумасшествие! Они знакомы давно, да-да, давно, много лет. Но сами не заметили, как выросли, и ведь взрослость предполагает какую-то особенную сторону отношений. Предполагает секс? Его предложение неожиданно, но… почему-то возбуждающе. — Какие будут распоряжения? — улыбнулся Гуменник, задирая лицо высоко, чтобы разглядеть смущенный азарт его высочества. — Сядь удобнее, — Илья кивнул на изголовье кровати. — Обопрись спиной. Руки можешь положить куда хочешь, но не трогай меня, пока я не разрешу. Пока он не разрешит? Его высочество правда любит покомандовать. Пётр послушался, чувствуя, как внутри разгорается странное волнение. Илья следил за каждым его движением, и этот взгляд — оценивающий, властный — заставлял сердце биться чаще. Странный восторженный шёпот где-то внизу живота просился быть услышанным, и Гуменник почти дал своё согласие. — Хорошо, — сказал Илья, когда Петя полулёг, как тот того хотел. — А теперь смотри. Он медленно стянул через голову майку, отбросил её в сторону. Потом, не спеша, спустил треники, оставаясь в одном белье, так невинно, будто вовсе и не собирался смешать с грязью годы пассивного обожания. И обожатель смотрел, не в силах отвести взгляд. До чего красиво. Илья двигался плавно, как на льду — каждое движение его тонких мышц выверенно, красиво. — Нравится? — спросил Илья, заметив его реакцию. — Конечно, — выдохнул Пётр. — Хочешь потрогать? — Да. — Так попроси. Пётр замер, не в силах признать, что есть что-то большее, что он не просто тело. Что он тоже может хотеть. — Что? — Попроси, — повторил Илья, подходя ближе. Он встал между разведённых коленей Петра, почти касаясь бёдрами. — Скажи: «Илья, можно я тебя потрогаю?». Пётр почувствовал, как краснеют щёки, почти больно, странно, неловко, но внутри томительный шёпот разгорался с новой силой, уже звеня набатом. Взять, взять. — Илья, можно я тебя потрогаю? — Можно, — разрешил его высочество. — Но только там, где я скажу. Он взял руку Петра и положил себе на грудь под дрожащими пальцами — горячая золотистая кожа, твёрдые мышцы, частое сердцебиение. Илья такой смелый, такой ведущий, ведь тоже волновался, просто не показывал. — Хорошо, — шепнул он. — А теперь ниже. Он провёл ладонью Петра по своему животу, останавливаясь у резинки боксеров. — Дальше хочешь? — Да. — Тогда возьми. — Петруччо потянул резинку, освобождая. Илья выдохнул, возбуждённый так быстро, и почти простонал, когда пальцы Петра коснулись его. — Смотри на меня, — приказал Илья. — Не отводи взгляд. И он осмотрел в глаза — тёмные от возбуждения, расширенные зрачки, влажный блеск. — Хорошо, — повторил Илья. — А теперь двинь рукой. Медленно… Он указывал всё то, что хотел, и был в своих желаниях ярок и прозрачен. И случайный любовник подчинился. Илья запрокинул голову, прикусил губу, заглушил первый полноценный стон губами. Очаровательное создание. Даже сейчас, в этой странной игре, он оставался прекрасным и таким далеким. — Не останавливайся, — выдохнул Илья. — И смотри. Смотри, что ты со мной делаешь. А Пётр смотрел, видел, как меняется лицо Ильи, как дыхание становится прерывистым, как мышцы напрягаются под кожей. И от этого зрелища возбуждение его собственное, уже томительное, становилось почти невыносимым. — Петь, — голос Ильи дрогнул. — Я сейчас… — Конечно, — ответил Пётр, не останавливаясь. Его возлюбленному другу так хорошо с ним, а он почти ничего не сделал. Илья кончил с тихим стоном, оседая на колени, утыкаясь лицом Петру в плечо, тяжело дыша, обмякший, тёплый, покорный. Кажется, вся уверенная спесь куда-то пропала. — Чёрт, — прошептал он в кожу. — Ты… это было… — Хорошо? — спросил Пётр, гладя его по спине. — Я не знаю, как по-русски… — Илья поднял голову, посмотрел на Петра затуманенным взглядом. Потом улыбнулся своей фирменной малининской обаятельной улыбкой, от которой у Петра подкашивались колени что в 14, что сегодня. — А теперь ты, — приказал Илья. — Ложись. — Что? — Ложись, — повторил он, подталкивая Петра на кровать. — Разрешишь? И потянулся к какой-то ленте от подарочной коробки, перевязывая руки Петра. Даже не дал сказать слова против, уже чуть обездвижил его руки. Пётр лежал под ним, чувствуя, как колотится сердце. Илья навис сверху, целуя — медленно, глубоко, сначала губы, так, как он и не мечтал, затем щёки, шею, оставил какой-то слишком влажный поцелуй в районе шеи, снова вернулся к губам, огладил низ живота. Потом отстранился, провёл пальцем по своим влажным губам, чувствовал, как влияет на Гуменника. — Хочешь, чтобы тебе стало легче? — Да. — Так попроси. — Илья, пожалуйста, — выдохнул Пётр. — Я… я уже не могу. — Неплохо, — шепнул Илья, и его ладонь скользнула вниз. Пётр выгнулся, не в силах сдержать стон. Илья ласково провёл своей горячей ладонью сначала вдоль длины, а потом обхватил на середине и двинул в том же медленном ритме, что и Гуменник, не сводя с него внимательных умных глаз. — Смотри на меня, — повторил он, когда удовольствие и собственное бессилие рук сложили Петю в болезненный истомный толчок. — Не отворачивайся. Я хочу видеть твоё лицо, когда ты кончишь. — Илья, я… — Тихо. Не говори ничего. — Другой рукой, свободной от бесконечной томительной пытки, он погладил его запястья, перевязанные лентой, забрался руками в длинные волосы, снова поцеловал. Ильи много, он везде на коне, потирается своим голым бедром, рукой, ласкающей за ухом и под челюстью, голосом, приказывающим перестать стесняться, и пальцами, пережимающими основание чуть дрожащего члена. Пётр чувствовал. Каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово. Мир сузился до этой комнаты, до этого человека сверху, до его рук, губ, дыхания. — Сейчас, — выдохнул он. — Лья, я… — Давай, — разрешил Илья, чуть сжимая пальцы. — Для меня. Пётр кончил болезненно долго, выстанывая его имя в губы, влажно, долго, шумно задергал руками, распутал слабый узел на руке, отбросил ленту подальше и сам прижал Малинина к себе за затылок и шею. — Стоп-слово не понадобилось, — прошептал он довольно. — Хороший мальчик. — Заткнись, — выдохнул Пётр без злости, он уже и забыл, если честно, какое было стоп-слово, главное помнил, что там было что-то про катание, про чувство, про страсть, которая из него била уже так долго. И причина ей — Илья, что смеялся тихо, мягко ему в ухо, утыкаясь носом в шею. — А тебе нравится, когда командуют, да? — Я люблю, когда командуешь ты, — честно ответил Пётр. — Только ты. Илья замер на секунду, потом поднял голову. В глазах пронзительно ярких, восторженных — удивление и что-то очень тёплое. — Дурак, — сказал он тихо. — Кто бы говорил, — Пётр улыбнулся, убирая кудри золотых волос с его лица. — Мне кажется, я уже достаточно тебя узнал. — Всего лишь переспал, — фыркнул Илья, но не обиделся, не стал больше спорить или задирать влюбленного в него человека. Лёг обратно, прижимаясь всем телом. — Петь, — сонно пробормотал он. — А поможешь мне подтянуть русский… С носителями проще? — Помогу. — А скажи, ты меня понимаешь, даже когда я мешаю языки? — Понимаю. — И любишь меня? — Люблю. — Хорошо, — выдохнул Илья, засыпая. — Потому что ещё пара таких разговоров, и я тоже в тебя влюблюсь.