На Олимпе

Они уже сбились со счёта, сколько длится эта стажировка, сколько вечеров они просидели вот так друг напротив друга. Пётр просто приезжал после тренировок к Илье, и это стало такой же нормой, как лёд по утрам. Видеться каждый день, переписываться, иногда в свободный день ездить куда-то. Похоже на отношения? Скорее, на курортный роман, где один влюблён настолько, что не видит минусов, а второму так хорошо в постели с особенным другом, что и менять ничего не хочется. Назывались их встречи коротко: «уроки русской словесности», но, очевидно, быстро заканчивались в ворохе подушек. Иногда даже не доходя до самих уроков. В этот раз дверь открылась сразу после звонка — Илья будто ждал под дверью, готовился морально. Стоял на пороге босиком, в шортах, с мокрыми после душа волосами, и на шее, у самого уха, уже красовался вчерашний след. Странный собственнический укус, оставленный после фразы Ильи о том, что Миша пусть и далеко, но всё же друг ему просто замечательный. Ревнивый засос, тонкий, крошечный, волновавший Малинина после весь день, спрятанный под низким воротом безрукавки. Смущал, волновал и даже вгонял в краску, когда он смотрел уже после на себя в зеркало. На отражение ревнивого действия любовника? Да, именно любовника… Странное русское слово подходило сюда лучше всего. — Заходи, — бросил Илья и сразу растворился в квартире. Уже уютно прибранной, Илья стал больше стараться, чтобы Гуменнику было комфортно не только целовать его в полумраке, но и просыпаться в разворошенной квартире. Пётр закрыл дверь, скинул кроссовки. Прошёл на кухню, где Илья уже стоял у открытого холодильника. — Есть хочешь…? Надо что-то кусить? — спросил в пространство. — Тебя, — ответил Пётр спокойно, уже готовый к волнительному продолжению. Весь день он мучил четверные на льду, только чтобы наконец-то увидеть разомлевшего после душа Илью, только бы коснуться его, только бы уже это расстояние разорвалось и они наконец-то сблизились. Илья обернулся, и по розовым, искусанным губам скользнула ленивая улыбка. — Русские такие романтичные. Сразу к делу. — Обычно Илья не тянул, сразу с порога лез ему в губы, потом вёл в кровать. Но сегодня, сегодня он другой, как в первый день, когда из взаимного общения между ними была лишь пара фраз. — Американцы тоже не тянут. — Touché. — Илья захлопнул холодильник, подошёл вплотную. Встал на цыпочки, провёл пальцем по губам Гуменника. — Соскучился? — Ждал утвердительно ответа, всегда только согласие. — А ты? — Вместо ответа Илья прикусил его нижнюю губу. Чуть-чуть. Мягко. Почти ласково. — Илья… — What? — шепнул он в губы. — I missed you too. — Снова невинный, снова будто не мучает Петю одним своим взглядом, одной своей шеей, чуть красной от тепла в квартире Л. Эй. Пётр обхватил его лицо ладонями, поцеловал сам — глубоко, медленно, смакуя. Начало положено, дальше наконец-то можно отключить мозг и просто двигаться. Илья выдохнул, вцепился пальцами в его футболку, притягивая ближе. Скучал, тоже скучал. Сам катал как можно спокойнее, чтобы не сорваться с тренировки, не убежать к Гуменнику раньше времени. — Пошли, — выдохнул Илья, отрываясь. — Come on. В спальне Илья рухнул на кровать, раскинул руки, хотел обнять его нежно. На груди полно места для головы, для длинных волос, что сами лезли в руки, волосы, которые хотелось гладить. Петя лёг сверху, нависая, разглядывая его лицо. — Ты такой, — прошептал Гуменник, проводя пальцем от щеки к подбородку, чуть приоткрывая губы, будто для поцелуя. — Какой? — Другой. — Не таким он представлял его в поцелуях, куда-то напор пропал, куда-то командный тон, но вот вместо неё пришла нежность. Петя влюбился и ослеп от любви, что в принципе свойственно молодым людям с тонкой душевной организацией. Но был ли влюблён в ответ Илья, Петя не знал, да и не мучил, впрочем, себя этими мыслями. Его любви хватит им на двоих, ещё и мисочка останется. — Дурак, — Илья улыбнулся, но щёки, золотистые в свете лампы, тронул лёгкий розовый румянец. — Целуй уже. Пётр наклонился, поцеловал в висок, в закрытое веко, в кончик носа. Илья фыркал, дёргался, но не отстранялся. Гладил по волосам, расправлял резинку на затылке, тянул на себя зарыться носом в притянутые пряди. — Щекотно, — волосы скользили по шее, по острым ключицам, ушам, задевали места влажных поцелуев Гуменника. — Терпи. — Пётр спустился к шее, к тому месту, где уже темнел вчерашний след. Поцеловал рядом коротко, тонко, будто вспоминая вчерашний ревнивый накал страсти. Потом чуть выше, уже бережнее. Потом прикусил мочку уха. Илья заслужил немного боли, но такой неочевидно сладкой, подходящей всему его существу. Илья шумно выдохнул. — Здесь, — он взял руку Петра и приложил к своей ключице. — Поцелуй тут. Пётр послушался. Целовал долго, нежно, втягивая кожу, оставляя влажный след. Малинин гладил голову, волосы, мягко направлял и почти ластился в нежной истоме возбуждения, что появлялась в нём за считанные секунды. — I love when you do this, — шепнул он, забываясь, с кем говорит. Обычно Петя отстранялся и переводил фразу на русский, чтобы осадить разомлевшего любимого, чтобы увидеть на лице смятение. Но сегодня слышать его английские восклицания почему-то кажется таким правильным. — Я знаю. — Don't stop. — Не собираюсь. Пётр спустился ниже, к груди. Поцеловал напряжённые мышцы, провёл языком по соску сначала коротко и влажно, потом повторил с прикосновением пальцев, подул, снова лизнул, и Илья выгнулся, закусил губу. — Петь… — Что? — Ещё. Пётр поцеловал его в живот. В дорожку волос, уходящую вниз. Илья завозился, приподнимаясь на локтях. — Ты издеваешься? — Нет. — Тогда иди сюда. — Илья потянул его вверх, заставляя лечь рядом. Сам повернулся на бок, прижимаясь вплотную. — I want to feel you, — прошептал он. — Любица тебя. — Кажется, он сказал то, о чём даже сам не подозревал, и дёрнулся так слабо в его руках, скрывая стыд. — Любить, — поправил Пётр. — Не «любица», а «любить». — Oh, shut up. — Только Малинин мог так исковеркать признание. Но было ли это признанием? Илья поцеловал его, заглушая любые слова. Руки уже стаскивали друг с друга остатки одежды. Футболка Петра полетела в угол, шорты Ильи — следом. Они лежали лицом к лицу, обнажённые, не скрывая ничего. Илья смотрел на Гуменника с таким благоговейным трепетом, что у того перехватывало дыхание. — Ты правда мой? — спросил Илья тихо. — Правда. — Promise? — Обещаю. Илья улыбнулся, его высочеству льстила бесконечная любовь Гуменника, почти собачья верность, с которой он приходил сюда каждый день, с которой целовал его. И Илья, не зная, как выразить ответное чувство, вдруг прикусил его плечо. Резко. Остро. Пётр дёрнулся, но Илья держал — не больно, скорее щекотно. — Ты с ума сошёл? — Maybe, — Малинин разжал зубы, лизнул место укуса. — Теперь ты мой помеченный? Мой? Мной? — Ты как собака, которая метит территорию. — Я знаю, золотистый ретривер, — легко согласился Илья, конечно, он в курсе, к какому типажу его отнесли, и соответствовал ему в лучшем виде. — А теперь возьми уже. Please. Пётр положил ладонь ему на пах. Горячо. Тяжело. Илья выдохнул, запрокидывая голову. — Yes, — выдохнул он. — Just like that. — Тебе хорошо? — Very. Пётр двигал рукой медленно, глядя, как меняется лицо Ильи. Как темнеют глаза, как приоткрываются губы, как напрягаются мышцы живота. Всё баловство, все игры и улыбки только для того, чтобы не тонуть больше в этом одиночестве, для того, чтобы хорошо, тепло и влажно им было вдвоем. — Смотри на меня, открой глаза, — попросил Гуменник, целуя дрожащие от удовольствия веки, и Илья посмотрел. В глазах — темнота, влажный блеск и твёрдое, бесконечное доверие. — I love you, — выдохнул он. — Так правильнее сказал? — Правильно. — Тогда теперь я. Он положил ладонь на Петра. Точно так же — медленно, изучающе, будто впервые. — Ты такой, — прошептал Илья. — Такой… — Какой? — Мой, чей же ещё? Пётр улыбнулся, притянул его к себе ещё ближе, чуть сжал истекающий член, когда Илья коснулся его, быстро возбуждая и так же быстро испытывая его терпение. — Петь, — выдохнул Илья. — I'm close. — Я тоже. — Together? — Да. — Я бы мог посчитать, — Илья улыбнулся. — Чёрт… Пожалуйста… — Сейчас, — закончил Пётр. Мир взорвался, рассыпался на осколки. Они кончили почти одновременно, тяжело дыша, припали лбами друг к другу, какой странный жест, какой прекрасный поцелуй, столько всего прекрасного может произойти. Илья вновь прикусил его в плечо, уже в противоположное, пробуждая от мыслей. Проворно извернулся и погладил место укуса. Кожу жгло, но так сладко. — Петь, — позвал он. — М? — Ты сегодня ни разу не остановил мой поток английского. — Ты сегодня говорил нормально и правильные вещи. — Врёшь, исправил мою попытку в русский… Знаешь, я так могу вообще замкнуться в себе и больше не пробовать. — Прости, — Пётр улыбнулся. — Но ты так очаровательно коверкаешь слова… — Очаровательно? — Илья приподнялся на локте. — Я очаровательный? Seriously? — Серлиозли, — Илья довольно улыбнулся и уткнулся носом ему в плечо. — Ты тоже очаровательный, — пробормотал он. — Даже когда исправляешь. — Я уже извинился… Не замыкайся в себе. — Ну и дурак. Я жду. — Чего? — Чтоб ты меня учил своим этим словечкам, — Илья зевнул. — Мне нравится. — Учить? — Слышать твой голос. Пётр замер. Потом поцеловал его в макушку. — Спи, — сказал он тихо. — Доброй ночи, — выговорил Илья старательно. — Правильно? — Идеально. — Love you.