На Олимпе

На Олимпе всем места не хватит, это Гуменник понял сразу, как пересек шато-шале, в котором их и разместили. Флаги, голоса, языки и диалекты — всё перемешалось в одну большую глобальную картину. Праздник спорта — чудо какое. Для многих в их спорте Олимпийские игры бывают лишь раз за жизнь, и этим мгновением захотелось насытиться сполна. Это не скромные этапы Гран-при в Казани, это настоящая столица спорта, и здесь всё иначе. Фото в кольцах, фото с тренером на фоне гор, просто фото гор, какое-то размазанное селфи, вкусная пицца на обед. Да, жизнь настоящего олимпийца похожа на сказку, пока он не встретил его. Наше высочество, а Петя уже давно считал его исключительно общим предметом, весело бродил с членами своей группы по заснеженному Милану. Точнее, по ее ближайшим окрестностям, обнимался со всеми и так раскованно рассказывал что-то, что сердце Гуменника пропустило удар. Илья был со всеми одинаково мил, одинаково заинтересован, одинаково влюблен и обожаем. Илья просто был. И в этом бытии царила вся та неописуемая царственность, с которой он выезжал из четверного акселя. Подойти к нему означало полное поражение, потому что слова ему не давали. Да и о чем они поговорят? О чувствах? Так это личное. О заботах олимпийцев? Так на Илье написано, что золото принадлежит ему… дважды. В олимпийской деревне обсуждать им нечего, потому Гуменник так и не нашел силы подойти к тому, о ком мечтал так долго. Вот он, настоящий, живой, рукой протяни и заройся в золото волос, но в то же время такой далекий лидер. У него даже Снупп Дог в фанатах, куда там простому нейтральному спортсмену без музыки и даже чертового флага. От него отобрали многое, но сегодня эта олимпийская движуха отняла у него и его. Илью. — Смешно, — Вероника пришла проверить его, увидела некоторое разочарование на лице ученика и потому, оставив многие дела, пришла проведать номер, перестелила ему подушку, как тот привык, даже поменяла полотенца. — Шампуня нет. — Всё было в этом удобном номере, только вот не пять звезд. — Это есть, а шампуня нет… Ладно, не паникуй, я принесу. И ушла. Именно тогда Петя поднялся с кровати, разглядывая корзиночку с подарками. Конфетки, брелочки, какие-то значки и наклеечки с маскотами игр, но самое главное не то чтобы сильно повергло в шок, а так, скорее, озадачило. Три презерватива. Фирменные. С олимпийскими кольцами и лозунгами на итальянском. Скорее сувенир, но вот тебе на, это же могли использовать по назначению. Использовать прямо сейчас в одной из комнат. Могли использовать его знакомые соперники, репортеры, что лезли камерами в лицо, тренеры, что казались асексуальными воинами, и даже он… Нет-нет, Илья бы не стал. Хотя черти в голове, которых поселил ему Малинин ещё в январе, подстегивали к совершенно разным сценариям. И нигде, повторяли они, нигде активным участником не был сам Гуменник. У Ильи, казалось, фавориток и фаворитов целый Милан: пресса, спонсоры, спортсмены, чиновники, да кто угодно, сколько-нибудь симпатичный, мог бы предложить ему один из этих презервативов, и дело в шляпе. Илья бы не отказался, он вообще в этом плане, как Гуменник успел понять, безотказный, красивый, и потому никто другой не сможет от него отвернуться. И чем дольше Петя думал, а вместе с тем ждал шампунь, тем больше понимал. Жизнь требовала активного действия. Вероника написала, что нашла ему двенадцать банок кондиционера от всех существующих в Милане брендов, но ни одного шампуня, и идея возникла сама собой. Попросить взаймы, обменять или просто поговорить. Если судьба захочет их свести, то прямо сейчас, не через десять соревнований, а именно сейчас. — Привет, пустишь? — постучал о дверной косяк уже открытой перед ним двери Петя и увидел нечто стоящее внимания. Илья разбирал подарки от других спортсменов различных сборных с таким сосредоточенным лицом, полуголый, в одних дурацких шортах и единственном носке. Что-то внутри него кричало уйти, но другое, куда навязчивее, спокойнее, просило остаться, и цель пребывания уже быстро улетучивалась. Зачем он пришёл в его шикарный номер? Посмотреть на беззубиков всех мастей или просто посмотреть на голую спину с несколькими редкими родинками? — Ты всё-таки пришёл? — не отрываясь от подарков, прошептал Илья, пристёгивая значки на одну длинную фиолетовую ленту. — Я думал, так и будешь от меня бегать. — Я… Я не бегал, — Петя задумался, вся эта ситуация с музыкой, костюмами, запретами и допинг-тестами сильно изменила все отношение Гуменника к соревнованиям. Он хотел было сказать, что взрослые вопросы решились без его участия и теперь он в полном пользовании для Ильи. Но не смог. — Ладно, забей. Музыку нашли? — Малинин всё же поднял голову и тряхнул своими кудрями. Симпатично. — Да, нашёл, тебе понравилась бы, — он бы дал послушать, но Илье, кажется, и на эту часть его жизни параллельно. — Мне? — грустно переспросил Малинин, отряхивая шорты от блесток с подарочной коробки. Странное напряжение сорвалось между ними. Илья мог бы наброситься на него с поцелуями, мог бы попросить уже встать перед ним на колени, но не стал этого делать, потому что он странный, потому что он другой, такой необыкновенно хороший. — Слушай, у меня проблема, — Петя кашлянул, разглядывая золотистый ворс ковра под ногами. — Шампуня в номере нет. Вероника ищет по всему Милану, но пока глухо. Можно у тебя занять? — Илья моргнул. Медленно. Будто переваривал информацию на непривычном языке. — Шампунь? — переспросил он. — Ну да. Помыть голову. Только и всего. — А, — Илья махнул рукой в сторону ванной. — Иди, там полка забита. Бери любой. Пётр прошёл мимо него, стараясь не дышать слишком глубоко, чтобы не втягивать знакомый запах. В ванной горел мягкий свет, пахло Ильёй — тем самым, лос-анджелесским, от которого внутри всё переворачивалось, открыл дверцу душевой кабины и замер. На полке ровными рядами, как солдатики на параде, стояли шампуни. Много. Очень много. И все — с фиолетовым оттенком. Фиолетовые флаконы, фиолетовые этикетки, фиолетовые крышечки. Холодный оттенок для холодных блондинов. Пётр невольно улыбнулся. Златокудрый ангел пытался стать мрачнее, серьёзнее, взрослее. Закрашивал теплоту своих волос пеплом, прятал солнце за дымкой. И выглядело это до смешного трогательно. Очаровательное создание. Он выбрал первый попавшийся флакон, разделся и встал под воду. Горячая вода обжигала спину, пар заполнял кабинку, и Петр закрыл глаза. Мысли сразу понеслись не туда. Он вспомнил переписку месячной давности. Ильи фантазии. «Четвёртое в душе». «Горячая вода, и мы мокрые, и скользко, и ты меня прижимаешь к холодной плитке». Пётр провёл рукой по мокрому кафелю. Холодный. Значит, Илья представлял именно это — контраст. Его разгорячённую спину и ледяную стену. Себя — между. Он представил, как Илья стоит здесь же, под этой водой, мокрый, со слипшимися волосами, с каплями на ресницах. Как прижимается всем телом, горячий, доверчивый. Как шепчет что-то на своём ломаном русском, путая слова. «Петь, возьми меня. Прямо здесь. Пожалуйста». Гуменник открыл глаза. Стояк пульсировал в такт сердцу. Пришлось сделать воду холоднее. Он намылил голову этим дурацким фиолетовым шампунем, который пах чем-то сладким и дорогим, и постарался думать о чём-то другом. О соревнованиях. О программе. О том, что завтра контрольный прокат. Не помогло, вышел из душа, замотал бёдра полотенцем и выдохнул. Надо просто выйти, поблагодарить и уйти. Всё. Никаких драм. Никаких разговоров, всё лишнее. Но взгляд зацепился за прикроватную тумбочку. Такая же корзинка, как у него в номере. Подарки от организаторов. Конфеты, брелоки, значки, наклейки с маскотами. Петр уже видел это сто раз, но сейчас заметил другое. Два презерватива. Фирменные, с олимпийскими кольцами и лозунгами на итальянском. Лежали отдельно от сувениров, будто их уже трогали, перебирали, откладывали. В корзинке должно быть три. Пётр помнил, потому что у себя в номере машинально пересчитал всё содержимое, когда Вероника ушла. Три. Ровно три. Здесь — два. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Один пропал. Значит… Петр смотрел на эти два дурацких презерватива и чувствовал, как внутри разливается что-то холодное и липкое. Не злость. Нет. Он вообще не умел злиться по-настоящему. Скорее, тупая, флегматичная ревность, от которой немели пальцы и хотелось сесть на пол. Илья был с кем-то. Именно поэтому он такой холодный. Именно поэтому не набрасывается с поцелуями, не шепчет глупости, не смотрит тем сладким голодным взглядом. Он уже получил своё здесь. От кого-то другого. От кого-то, кто не бегал по деревне как неприкаянный, не придумывал дурацкие предлоги, а просто подошёл и взял. А Петя всё испортил. Слишком долго ждал. Слишком много думал. Слишком боялся. Он вышел в центр комнаты, замотанный в полотенце, мокрые волосы пахли чужим фиолетовым шампунем. Илья всё ещё сидел на кровати, теперь листал телефон, даже не поднял головы. — Илья. — Тот поднял глаза. Лениво, без интереса. — Чего? — Гуменник подошёл. Резко наклонился, схватил его за лицо обеими руками и впился в губы. Жёстко. Голодно. Илья дёрнулся, упёрся ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Вывернулся, тяжело дыша. — Ты чего? — голос хриплый, злой. — Один уже потратил, да? — Пётр кивнул на тумбочку. — Пока я вокруг тебя ходил, ты тут развлекался. Илья проследил за его взглядом. Поморгал. Потом до него дошло. — Ты про… — Про то, что должно быть три. А тут два. — Илья откинулся на подушку, прикрыл глаза. Выдохнул. — Отдал. Вчера. Хоккеисту из канадской сборной. Он просил. — Что? — То. У него закончились, а их всего три на человека выдали. Прибежал как ошпаренный. Я отдал. — И ты хочешь, чтобы я поверил? — Мне то, во что ты веришь, — Илья открыл глаза, посмотрел холодно. — Отдал. Использовать не собираюсь, ни с тобой, ни с ним. Гуменник стоял, сжимая край полотенца. Внутри всё клокотало: «Ни с ним? Ни с кем?». — Я всё время… — голос сорвался. — Смотрю на тебя. А ты тут со всеми обнимаешься? И после этого я должен думать, что ты просто так презервативы раздаёшь? Илья молчал. Смотрел куда-то в сторону, ждал, когда пройдёт эта волна ревности. — Знаешь, — Петя шагнул ближе, — я в Лос-Анджелесе готов был на всё. На все твои фантазии, на всё, что ты хотел, но смелости не хватило, а сейчас… Ты как будто чужой. — Здесь Олимпиада, — тихо сказал Илья. — Здесь всё по-другому. — Для кого по-другому? Для меня ты тот же… — Он не договорил. Илья вдруг потянулся и сам поцеловал его. Коротко. Кусая губу. — Заткнись, — шепнул он. — Просто заткнись. — Но… — Никаких «но». Илья снова прижался к его губам. Пётр растерялся на секунду, а потом ответил. Руки сами нашли знакомое тело, стянули дурацкую футболку, в которой Илья сидел. — Я не знаю, кто мы, — выдохнул Илья между поцелуями. — Не знаю, что будет завтра. Но сейчас… — Сейчас? Так сразу? — Илья под ним — полуголый, горячий, с этим своим запахом, от которого сносит крышу. Гуменник ступил коленом на одеяло раз, да. Ноги казались чужими, ватными, не слушались его. Он остановился, не зная, куда деть руки, тело и эту глупую ревность, которая всё ещё пылала внутри, хотя разум уже осознал — всё в порядке, ничего не произошло. Илья смотрел на него снизу вверх. На мокрые волосы, с которых всё ещё стекала вода и падала на грудь тяжёлыми каплями. На полотенце, готовое соскользнуть в любую секунду. На то, как напряжены мышцы, как бьётся жилка на шее. — Волосы мокрые, — сказал Илья тихо. В голосе проскользнуло что-то похожее на нежность. — Fool. — Он потянул за край полотенца. Ткань упала на пол. Гуменник стоял перед ним обнажённый, мокрый, с бешено колотящимся сердцем, так необыкновенно жарко, так хорошо стоять перед ним. Илья провёл ладонью по его бедру — медленно, смакуя, изучая кожу кончиками пальцев. Потом привстал на колени, обхватил ладонями лицо и поцеловал влажно, сладко, как целовал, кажется, только в первый раз, сочетая странную уверенность в своих действиях. Гуменник ответил сразу — жадно, голодно, вжимая Илью в подушки. Тот опрокинулся на спину, утягивая его за собой, пальцы уже впивались в мокрые плечи, царапали, притягивали ближе. Дальше всё смешалось. Руки, губы, зубы. Гуменник стягивал с него дурацкие шорты — последнее, что мешало, — целовал ключицы, шею, грудь, спускаясь всё ниже, горечь, смешанная с нетерпением. Илья выгибался, запрокидывал голову, позволял всё. Каждое прикосновение отзывалось дрожью, каждое дыхание — стоном. Ладони Пети помнили, скользнули по знакомой коже — плечи, лопатки, поясница, — и Илья выгнулся навстречу, шумно выдохнув ему в рот. Пальцы сжимали мокрые волосы, притягивая ближе, ещё ближе, будто прося раствориться друг в друге без остатка. Гуменник оторвался от его губ, впился зубами в шею — там, где почти сразу полюбил оставлять метки. Илья зашипел сквозь зубы, но не отстранился, запрокинул голову, открываясь ещё больше. Позволяя всё. Абсолютно всё. Он провёл ладонью по внутренней стороне бедра — медленно, смакуя. Кожа дрожала под пальцами, покрывалась мурашками. Илья выдохнул что-то неразборчивое — то ли имя, то ли молитву, — дёрнулся, пытаясь прижаться ближе, получить больше. Извивался под ним, сжимал простыни побелевшими пальцами, глухо стонал сквозь зубы, закусывал губу до крови. Красиво. Одуряюще красиво. — Петь, — выдохнул Малинин хрипло, срываясь. Только имя. Всё, что осталось от слов. Гуменник поднял голову, посмотрел ему в глаза. Голубые, влажные, беззащитные. Никакой холодности. Никакой олимпийской дистанции. Только голод. Только он. — Подожди, — выдохнул Илья вдруг, нашаривая что-то на тумбочке слепым движением. — На! — Протянул упаковку, белый брендовый квадратик, и Петя, смотря в светлые мутные глаза, раскрыл металлическую обёртку. Илья смотрел пристально, чуть сощурив, как он надевает на себя предмет раздора не одной сборной. Петя, чьи пальцы влажные от смазки, аккуратно скользнул ими между ягодиц Ильи, постепенно отвратительно медленно растягивая его. — Прости, — целовал, шептал извинения, но не останавливал действий, а Илья крепко держался за плечи Гуменника и широко раздвинул для него ноги, стараясь максимально расслабиться и пропустить его внутрь. — Прости. — Он навис сверху, прижимая Илью всем телом. Горячая кожа почти родная, с таким знакомым запахом, с ворохом воспоминаний и ощущений. Гуменник вошёл резко — именно так, как Илья себе представлял в тех отвратительно сладких фантазиях, как просил в тех ночных переписках, когда их разделяли тысячи километров. — Oh my God, what are you doing! — Илья вскрикнул, вцепился ногтями в спину, запрокинул голову, открывая горло. Гуменник двинулся на чистом инстинкте, глубоко, медленно, смакуя каждое движение. Смотрел, как меняется лицо под ним — как темнеют глаза, как тот закусывает губу на особенном толчке. Мокрые волосы падали Гуменнику на лицо, он тряхнул головой, отбрасывая их, и Илья вдруг засмеялся — коротко, счастливо, сквозь стоны. — Чего? — выдохнул Гуменник, замирая на секунду. — Волосы, — Илья провёл по ним ладонью, сжимая мокрые пряди в кулаке. — Мокрые вьются так, мне нравится. Гуменник не ответил. Только поцеловал его в губы — глубоко, медленно, и снова толкнулся коротко. Раз за разом ритм нарастал. Малинин уже не сдерживался — стонал в голос, выкрикивал что-то бессвязное, мешая русский с английским, срываясь на хрип. Петя молчал, дышал тяжело, вбиваясь в него снова и снова. Вода с мягких волос капала на лицо Илье, смешивалась с потом, с выступившими слезами — от напряжения, от возбуждения, от того, что он наконец-то рядом. Все пространство вокруг перестало иметь значение. Музыка, прокаты, соперники, даже одержимые сексом хоккеисты. Важнее только он. Только Илья под ним — горячий, влажный, полностью открытый. Гуменник чувствовал, как приближается пик. Илья уже сорвался раз — выгибаясь дугой, царапая простыни, выкрикивая его имя в подушку. Потом второй, когда любовник перевернул его на живот и вошёл снова — глубже, резче. Малинин уткнулся лицом в подушку, заглушая крики, сжимал руками край кровати так, что костяшки побелели. Гуменник наклонился, прикусил плечо, оставляя свежий след, аккуратный такой, какой через три дня будет совсем незаметным, такой, какой даже его отец не сможет заметить. — Ещё, — выдохнул Илья сквозь сбитое дыхание. — Петь, ещё. И он не останавливался. Двигался в нём, чувствуя, как собственное возбуждение совсем низко и глубоко в животе натягивается струной, двинул рукой, оглаживая выступающие кости Ильи, его плотные мышцы, мазнул по соску низко, доводя его до случайных подходящих движений бедрами. Они кончили почти одновременно — тяжело, со всхлипами, теряя последние силы, рассыпаясь на атомы. Гуменник рухнул на землю, тяжело дыша и глядя в потолок. Сердце колотилось так сильно, что заглушало все звуки. Илья повернулся на бок, прижался спиной к его груди и взял его руку, положив себе на талию, погладил влажное место внизу живота, как бы подтверждая случайное взаимное такое неприкрытое удовольствие. И Петя, не менее благодарный за эту честность, покорность, поцеловал его в затылок. Волосы, красивые волнистые великолепные волосы Ильи, пахли фиолетовым шампунем. Его шампунем. Он улыбнулся в темноту, чувствуя, как медленно отпускает напряжение, как расслабляются мышцы. Илья уже спал — доверчиво, расслабленно вжавшись в него всем телом. Дышал ровно, глубоко, иногда вздрагивая во сне. Мысленно примеряя на себя восемнадцатую олимпийскую медаль.