На Олимпе

— Я тебя люблю, — в сотый раз повторяет Гуменник, лежа в его номере с видом на ночной город. — Я помню, — Илья второй час гладит его по растрёпанным волосам. Сегодня прогуляли все мероприятия абсолютно. Даже тренировки, даже обед. Илья не отпускал его из номера, заманивал своими милыми русскими оборотами, предлагал есть фрукты и пропустить всё, кроме самих соревнований. — А ты меня? — да, это уже ненормально. Гуменник изрядно одержим до потёртости и заебан. Он хочет одного: уже наконец откатать произвольную, похвалить Илью за честное первое место и поехать колесить по Италии. Но время в его номере тянулось патокой, медленно, томительно и жарко. Малинин вечно держал его на игле, почти раздевался перед ним, а потом с таким невинным видом хлопал глазами, будто он совсем никого и не соблазнял. Желание их абсолютно взаимно, но вот личная часть страдала. Там, где Гуменник шептал ему нежности, Илья только смеялся. Там, где восхищался его лицом, шеей и всеми остальными частями тела, тот давал подтверждения взаимной красоты губами и укусами. — Ты же знаешь, Петь, — но он ласков, он не отрицает нежности, не отрицает тех черт, создающих из них вид самой очаровательной пары олимпийской деревни. — Так скажи, — но Илья отрицательно качал головой и переходил на английский всякий раз, когда ему что-то не нравилось. — Stop it, Gumennik, I feel stupid when you're like this. — но в ответ только склоняется, целует в губы, будто заканчивая разговор. — Но это про доверие. Я думал, ты мне доверяешь, — они ели вместе, спали в одной кровати, отмазки придумывали совершенно одинаковые для тренеров. Но вот сказать прямо о чувствах «нет» — это другое. А были ли вообще эти чувства? Никто не гарантирует, что Илья просто не увлёкся им на сезон, как делают многие спортсмены на играх. Просто проводят вместе время. — Петь, — этот разговор уже тяжёлый, но он начат, и Гуменник не в том настроении, чтобы переводить всё в шутку. — Доверие — это не просто кричать на весь Милан, что ты хочешь отправить меня по почте в Новосибирск… — А тогда про что? — поднялся с его колен, выпрямил плечи, чтобы смотреть в лицо Малинина, ждать его честного выпада. Что он припас для него? Илья откинулся на подушки, закинул руки за голову. Смотрел снизу вверх с ленивой полуулыбкой, будто разговор его забавлял. — Доверие, Петь, оно про другое. — Голос тягучий, как карамель. — You believe me? — Верю. — Полностью? — Илья приподнял бровь. — Прям вот совсем-совсем? — Гуменник нахмурился. Что-то в этом тоне настораживало. Илья редко бывал таким. С настроением, устрашающим любого противника. — К чему ты клонишь? Илья сел, потянулся к тумбочке, выдвинул ящик. Достал маленький пластиковый цилиндр, повертел в пальцах, будто оценивая. — Хочу кое-что предложить Пари ну или игра… Мы же на играх. — Игра? — Ну да. — Он открыл странную баночку, высыпал на ладонь две белые таблетки. — Проверка доверия. Нет, погодите! В голове Гуменника что-то треснуло, что-то более значимое. Оказывается, Илья не занимал весь его разум, оказывается, в его голове нашлось место вере, чести, доблести, всем тем чертам, которые глушила отвязная похоть. Или всё же любовь и правда ослепила его настолько? — Что это? — Расслабься, — Илья усмехнулся, заметив его обеспокоенность. — Афродизиак. Безвредный. Просто чуть-чуть разогревает. Травы, никакой химии. В нормальной жизни любой купит в секс-шопе. — В нормальной жизни, — эхом повторил Пётр. — Илья, у нас Олимпиада. Допинг-контроль. — А кто проверяет на афродизиаки? — Илья закатил глаза. — Петь, ну ты смешной. Это не стероиды, не допинг. Это просто… ну, чтоб тормоза отпустило. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Илья пожал плечами с той же ленивой уверенностью. — Мне знакомые дали. Говорят, норм. Никогда ничего не находили. — и он смотрел на эти две маленькие белые штуки, от которых сейчас зависело что-то важное. — И в чём игра? — спросил он глухо. Неужели Илья снова над ним издевается? — А в том, — Малинин поднёс одну таблетку ближе, — что если ты её съешь — я поверю, что ты правда готов на всё. Что твои слова про любовь — не просто слова. — Он сделал паузу, поиграл таблеткой в пальцах. — И тогда я сам предложу тебе встречаться. По-настоящему. Не только на Играх. Этого просто не могло быть. Тут же пересохло во рту, тут же потерялось дыхание. Илья сказал это? Конечно, всегда на всё была игра. Он азартный, поэтому и победитель, поэтому его шею венчает вечное золото. Потому что игры он любил, но выигрывать в них всё же больше. — Ты серьёзно? — Вполне. — Илья улыбнулся своей привычной улыбкой. — Ну так что? Доверяешь? Пётр молчал. Он смотрел на таблетку, затем на Илью, снова на таблетку. Внутри него боролись страх и желание. Страх перед утренними анализами, но это Малинин — самый яркий, чудесный и красивый человек на всей земле. И он станет его? Навсегда! Нужно лишь протянуть руку и взять… — Я не могу, — выдохнул он наконец. — Прости. Не могу рисковать. Карьера, допинг-контроль… — Карьера, — повторил Илья без злости, скорее с лёгкой насмешкой. — Ну окей. И прежде чем Пётр понял, что происходит, Илья поднёс таблетку к своим губам. Положил на язык. Проглотил. Гуменник смотрел, как двигается кадык, как Илья облизывает губы. — Ты что… — А что? — Илья развёл руками. — Я понимаю. Я просто знаю, что это безопасно. А ты — нет. Значит, не так уж и веришь. Спокойно. Без драмы. Без обвинений. Просто констатация факта. И вот это «просто» ударило сильнее любого упрёка. Петя смотрел на вторую таблетку, оставшуюся на ладони Ильи. На его расслабленное лицо, на эту дурацкую полуулыбку. На то, как легко он это сделал, будто не подверг себя опасности. Но это афродизиак, и он имеет свойство требовать продолжения. Илья выкинет его из номера… Нет, даже думать страшно. Ревность кольнула где-то под ребрами. Если Илья готов так рисковать — значит, ему действительно не плевать. А он, Петр, со своим вечным контролем, со своей осторожностью… — Дай сюда. Голос прозвучал хрипло, чуждо. Гуменник и сам не понял, как рука протянулась к таблетке, что тут же оказалась в кулаке Малинина. Нет, всё-таки дразнился. — Уверен? И вместо ответа Петя потянулся к его руке, раскрывая ладонь, и медленно, горячо слизал с его ладони таблетку — языком провёл по тёплой коже, забирая белую крошку. Илья смотрел на это с ленивым интересом, эта игра интересная. И, как оказалось, Гуменник неплохой игрок. Влажный язык уже диктовал свое место на его теле. — Ну вот, — сказал он тихо и улыбнулся довольно, тепло, с хитринкой. — А ты боялся. Пётр проглотил совсем никакого вкуса, даже запаха. Посидел секунду, прислушиваясь к себе. Ничего. Пусто. — Что будем делать? — спросил он хрипло. — Действовать начнёт через час. Может, меньше. — Илья откинулся на подушки кровати, закинул ногу на ногу. Расслабленный. Довольный. — Зачем они тебе? — Пётр смотрел на него и не понимал. Совсем. — Это обычные витамины. — Илья пожал плечами. — Просто с интересным эффектом. — Ты использовал их с кем-то? Пауза. Илья улыбнулся краем рта. — Один раз проверил. Правда ли работают. — Но Гуменник почувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло. Ревность? Или просто любопытство? — И что? Работают? — Ну… — Илья задумался, будто вспоминая. — В тот день я расписал тебе, в каких позах хочу с тобой… — Я и без афродизиака тогда был никакой. Твои фантазии… они очень… как тебе сказать… — Яркие? — подсказал Илья. — Грязные? — Понятные, — закончил Пётр. — Ты хочешь понятных вещей. А это… — он кивнул на цилиндр, — это непонятно. — Это игра, Петь. Я хочу узнать, как много ты мне позволяешь. — Илья приподнялся на локте. В глазах зажглось любопытство. — Я, кажется, тебе всё позволяю. Время пошло. Часы отбили первые пять минут действия препарата. Должно быть, таблетка еще даже не растворилась. Тишина. Петр сидел в кресле напротив кровати. Илья лежал, подложив руку под голову, и разглядывал его с ленивым интересом. Они не касались друг друга. Даже не пытались. Но щёки уже горели. Странное чувство. Таблетка ещё не начала действовать — он знал это точно. Но мысли уже понеслись. Мысли об Илье. О его фантазиях. О том, что сейчас произойдёт. Он представлял, как это будет. Через час. Может, раньше. Что они будут делать. Что Илья захочет. Что позволит он сам. От этих мыслей кровь приливала к лицу, к шее, опускалась ниже. Гуменник сидел неподвижно, старался дышать ровно, но тело предавало. Малинин молчал. Просто смотрел. И в этом молчании осело сладко и терпко что-то более интимное, чем любые прикосновения. — Ты красный, — заметил он наконец. Голос ровный, наконец-то без насмешки. — Жарко. — Не ври. Пётр поднял на него глаза. Взгляд Ильи тёплый, как и полагалось белокурому ангелу, почти ласковым. И в то же время — изучающий, умный. Будто он видел его насквозь. — О чём ты думаешь? — спросил Илья. — О тебе. — Конкретнее. — О том, что будет. Когда начнёт действовать. — И что же? — Не знаю. Представляю. — Что именно? Пётр сглотнул. Щёки горели ещё сильнее. Он чувствовал себя подростком на первом свидании — нелепо, возбуждённо, до дрожи. — Твои фантазии, — выдохнул он. — Которые ты писал. Представляю, как это было бы… на самом деле. — Хорошо, — Илья улыбнулся. Медленно, довольно. А Петя сидел и думал: как этот человек умудряется сводить с ума одним только взглядом? Без прикосновений, без поцелуев, без ничего. Просто лежит на кровати, смотрит на него и молчит. И от этого молчания хотелось одновременно провалиться сквозь землю и никогда не уходить. Они сидели друг напротив друга — Пётр в кресле, Илья на кровати, поджав под себя ноги. За окном догорал итальянский вечер, окрашивая небо в густой сиреневый. В комнате горел только ночник, бросая тёплые блики на стены. Десятая минута тепла. Странное, тягучее, похожее на суп волнение разливалось где-то в груди, хотя таблетка наверняка всё ещё не начала действовать. Или начала? Он не знал. Не понимал. Всё, что связано с Ильёй, всегда сложно. — Нам нужно больше пить, — сказал Илья и потянулся к тумбочке, где стояла бутылка с минеральной брендированной водой. Открутил крышку, сделал большой глоток. Протянул Петру, и тот послушно взял. Прикоснулся губами к тому же горлышку, за которым только что были губы Ильи. Непрямой поцелуй, как по-детски! Почему-то от этого простого действия внутри всё сжалось. — Как долго она будет действовать? — спросил Гуменник, возвращая бутылку. — Не знаю. Я кончал трижды. — Илья пожал плечами. Легко, буднично, будто обсуждали погоду. — Три раза? — кажется, Петя пропустил удар сердца. Три раза? — Ну да. — Илья усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то настоящее. — Я был одинок. Очень одинок. И очень хотел тебя. Три раза? Три раза для одиночки? Он молчал, слова застревали где-то в горле. — С тобой это может случиться больше раз, — добавил Илья тихо. Не кокетливо. Почти серьёзно. — Ты уже меня изводишь. — Он предлагал ему себя, даже чуть развел ноги, незаметно для обычного человека, но Петя давно изучил все его повадки, и так ноги он разводил, только когда играл в две секунды невинности перед тем, как раздеться полностью. — Что ты. — Илья улыбнулся своей фирменной улыбкой и свел ноги в коленях, точно игрался. — Я всего лишь рассказываю свой опыт. Пётр смотрел на него и понимал, что таблетка тут ни при чём. Совсем. Потому что от одного этого взгляда, от одного голоса и ног, от того, как Илья облизывает губы после воды, уже хочется лезть на стены. Он не заметил, как поднялся. Не заметил, как оказался рядом с кроватью. Илья смотрел на него снизу вверх, и в тихоокеанской глубине голубых глаз плясали чёртики. — Петь, — выдохнул он. — Ты чего? Вместо ответа тот наклонился и поцеловал его. Жадно. Глубоко. Без всяких таблеток. Илья ответил сразу — руками обхватил за шею, притянул ближе, опрокидываясь на спину. Гуменник навалился сверху, чувствуя, как тело горит, как кровь стучит в висках. А прошло всего пятнадцать минут. — Я принял твою таблетку, значит, теперь ты мой. — Таблетка уже не просто разливалась теплом — она туманила сознание, делала мысли вязкими, тягучими, как мёд. Пётр поцеловал его и уже не смог остановиться. Губы Ильи, его шея, ключицы — хотелось пробовать всё сразу, впитывать кожей, заявлять права… Илья вдруг перехватил инициативу. Легко, будто всю жизнь только этим и занимался. Перевернул Петра на спину, навис сверху, глядя в глаза этим своим светлым, бездонным взглядом. — Сегодня я, — выдохнул он. — Хватит с тебя, уверенности на произвольную не хватит. Пётр даже не пытался спорить — не в его стиле. Смотрел, как Илья седлает его сверху, как медленно, дразняще стягивает с себя футболку. Одежды и так совсем немного, но каждое движение отдавалось где-то внизу живота острой тянущей болью. Малинин изгибался, целовал его грудь, живот, спускался ниже и снова возвращался к губам. Влажно, требовательно, не давая опомниться. Гуменник задыхался, вжимался в матрас, сжимал простыни — и не узнавал себя. В голове ни одной приличной мысли о чистоте Ильи, о его неприкосновенном теле великого чемпиона. Только желания, низменные, почти обжигающие желания. — Смотри, — шепнул Илья, садясь на его горячую промежность, потираясь чуть бедром, всё так же невинно. И Петя смотрел. Как Илья тянется к тумбочке в корзинку за смазкой. Как открывает крышку, выдавливает на пальцы. Как, не отводя взгляда, тянется рукой назад, подготавливая себя. Это было так откровенно, так интимно, что у того перехватило дыхание. Илья не отворачивался, не прятал глаз. Смотрел на него в упор, чуть прикусив губу, и позволял видеть всё. Каждое движение руки, исчезающей за его спиной, каждую тень на лице, каждый сдавленный выдох. — Это тоже часть игры, — голос Ильи сел, стал хриплым. — Терпеть… когда хочется сразу… и ждать. — Илья… — Тихо. — Он качнул головой. — Ещё не время. Пётр сжимал кулаки до белых костяшек. Возбуждение стало почти невыносимым — тягучим, горячим, пульсирующим в такт сердцу. Каждая секунда ожидания растягивалась в вечность. Илья медленно, мучительно медленно закончил растягивать себя. Убрал руку, вытер о милый оранжевый плед. Провёл ладонью по внутренней стороне бедра Петра, сжал твёрдую мышцу, погладил выше по тазу. — Теперь можно, — выдохнул он. И опустился. Быстро, внезапно. Этого Гуменник точно не ждал, потому застонал сквозь зубы, запрокидывая голову. Илья двинулся сверху — сначала медленно, смакуя каждое движение, каждую глубину. Потом быстрее. Рванее. А когда ладонь любовника скользнула по его ягодицам, тут же сорвался в темп, от которого мир пошёл трещинами. Пётр держал его за бёдра, помогая, направляя, и чувствовал, как Илья сжимается вокруг него, как дрожит, как ломается голос на всхлипы. — Петь… — выдохнул Илья. — Петь, я сейчас… — И сорвался первым — резко, глубоко, с криком, который Илья сам же и заглушил поцелуем. Его ведь тоже накрыло следом. Волной глухой, с головой, теряя берега. Он упал ему на грудь, больно выстанывая какое-то незнакомое сленговое словечко, тяжело дыша. Пётр чувствовал, как Илья всё ещё дрожит на нём, как мелко бьётся пульс там, где они соединены. Хотелось замереть. Растянуть этот момент. Дышать. Не прошло и пяти минут, как Илья зашевелился. Приподнялся, посмотрел сверху вниз — глаза тёмные, мутные, расширенные зрачки заняли почти всю радужку, губы прикушены, мокрые после поцелуев. — Again, — выдохнул он хрипло. — Ещё. — Сейчас? — Yes. Now. — Илья вновь приподнялся на нем, чуть задирая подбородок, красиво. Петр подчинился — тело слушалось плохо, мысли путались, где-то на периферии сознания билась мысль, что так быстро нельзя, что нужно время, что они не железные. Он лёг ровнее, надеясь на паузу, на передышку, на то, что можно просто полежать минуту. Но Илья уже вновь нависал сверху, уже целовал — жадно, кусая губы, вжимаясь бёдрами. И Пётр чувствовал, как внутри снова закипает. Таблетка ещё не отпустила, толкала в новую волну, разгоняла кровь быстрее, чем хотелось бы. — I want you so bad, — шепнул Илья ему в губы, и от этого шёпота, от этого голоса, ломающегося на английском, у Петра внутри всё переворачивалось. — So fucking bad. Почему-то мысль о том, что и Малинину плохо, истошно плохо и жутко сладко от всей его игры, грела душу. — Илья… — выдохнул Пётр ему в губы, чуть приподнимаясь на локтях. — Медленнее… Пожалуйста… — No. — Илья качнул головой и толкнул Гуменника обратно в пятерню разноцветных круглых подушек, глаза снова блестели. — Не могу. Ты же знаешь… Ты же знаешь, как я хочу тебя всегда. Он сел сверху, направляя его возбуждение в себя одной рукой, второй упираясь Петру в грудь, и тот застонал — от неожиданности, от того, как туго, как горячо, как Илья сжимается вокруг него, принимая сразу, без раскачки. — Oh God, — выдохнул Илья, запрокидывая голову. — Yes… Петь… ты чувствуешь? Ты чувствуешь, как мне хорошо? — Петр не успел ответить. Илья уже двинулся — быстро, рвано, без пауз. Будто за ним кто-то гнался. Будто каждая секунда без движения — потерянная вечность. — I love you, — шептал он, наклоняясь, целуя куда-то в ключицу, в шею, в губы. А у Гуменника мир схлопнулся: его возлюбленный, тот, с кем так тяжко договориться даже о порции пасты, поддавался на его члене неистовым удовольствием. — Господи… Петь, скажи мне что-нибудь… — Я… — Пётр ошарашен, просто замер, открывая рот в немом крике удовольствия. — Илья… Ты чудо. — Yes, yes, yes… — Илья ускорился сам, без чьей-либо помощи, вцепился пальцами ему в плечи. — Just like that… Don't stop… Please don't stop… В голове мутилось от этого бешеного ритма. Петя думал — мельком, где-то на задворках сознания, — что Малинин всегда живёт на скорости. Всё у него быстро: еда, разговоры, решения. И сейчас то же самое. Нельзя медленно, когда внутри столько энергии. — You're so beautiful, — выдохнул Илья ему в губы. — Do you know that? Do you know how beautiful you are when you… Когда ты так смотришь на меня? — Как? — Like I'm the only one. Like nothing else matters. Пётр обхватил его бёдра, помогая, подмахивая. Илья застонал громче, царапнул ногтями грудь, выгнулся, запрокидывая голову. — I'm close, — выдохнул он. — So close… Петь, I'm gonna… — Давай, — выдохнул Пётр. — Давай, Илья. — With me… Come with me… Please… — Они кончили почти одновременно. Илья — первым, с криком, падая грудью Петру на лицо, сжимаясь вокруг него так сильно, что и его накрыло следом, вышибая дыхание, мысли, всё. В глазах потемнело. Мир схлопнулся до этой комнаты, до этого тела, до этого бешеного сердцебиения. Снова пустота, и когда Петр открыл глаза, Илья лежал рядом, уткнувшись носом ему в плечо. Дышал часто, но уже ровнее. Пальцы чертили что-то на груди — бессмысленные узоры. — Love you, — прошептал Илья одними губами. — Так правильно? — Правильно. — Say it back. — Люблю тебя.

***

В душе тесно для двоих, но они уместились. Кабинка в олимпийском номере не предусматривала таких развлечений, но кого это волновало. Горячая вода обжигала спину, а перед глазами — холодный кафель, к которому Илья прижимался грудью, развернувшись к Гуменнику спиной. Контраст, о котором они оба столько раз фантазировали в переписках. — Холодно, — выдохнул Илья, касаясь щекой плитки. — Господи, как холодно… — Тот стоял сзади, прижимаясь всем телом, чувствуя, как дрожит Илья от этого контраста — ледяная стена и горячая вода, горячее тело за спиной. — А так? — шепнул он, проводя руками по мокрой груди, спускаясь ниже. — Горячо, — голос Ильи сорвался на стон. — Петь… Это… Это какая-то невероятная вещь, эта таблетка. Я чувствую каждую клетку. — Какую? — Воздух. Твои пальцы. Воду. Стену. — Он запрокинул голову назад, на его плечо. — Тебя. Особенно тебя. Пётр целовал его мокрую шею, плечи, лопатки. Руки не останавливались ни на секунду — гладили, сжимали, дразнили. Малинин извивался между стеной и им, ловя ртом воздух. — Slow down, — выдохнул он. — Не так быстро. — Илья… у тебя всё на скорость. — Дурак, — Илья засмеялся сквозь стон. — Я думал… Я хотел… Ах… — Слова терялись. Пётр вошёл в него медленно, глубоко, прижимая к холодному кафелю, и он вскрикнул — от неожиданности, от переполнявших ощущений. — Холодно? — спросил Пётр, замирая. — Да… Нет… Не останавливайся. Он двигался медленно, смакуя каждое движение. Илья комментировал всё подряд — на английском, на русском, на языке, который существовал только между ними. — This is insane… Петь, ты чувствуешь? Как вода… И ты… И стена… I can't… — Можешь. — Не могу… Слишком хорошо… Слишком… Он кончил быстро — намного быстрее, чем хотел. Пётр почувствовал, как Илья сжимается вокруг него, как выгибается, упираясь ладонями в кафель. — Чёрт, — выдохнул Илья, когда спазмы отпустили. — Прости. Я не хотел так быстро. — Ничего. — Но ты ещё… — Ничего, — повторил Пётр, целуя его в плечо. — У нас есть время. Илья повернулся к нему лицом, обвил руками шею. Вода лилась на них, затекала в глаза, но никто не обращал внимания. Три чертовых раза за вечер — почти безумие для тех, кто лежал без сил весь сегодняшний день. — Я хочу ещё, — сказал он тихо, почти стыдясь своих фантазий. — Прямо сейчас. Опять. — Илья… — Знаю. Но я хочу. Эта таблетка… Он не договорил. Потому что в комнате, сквозь шум воды, зазвонил телефон. Настойчиво. Громко. Требовательно. Илья замер, посмотрел на Петю круглыми глазами. — Это папа, — выдохнул он, узнав мелодию. — У него специальный рингтон. — Ответишь? — Если не отвечу, он придёт сюда. Лично. Пётр выключил воду. Тишина оглушила. Телефон продолжал звонить. Илья выскочил из душа, на ходу хватая полотенце. Гуменник смотрел, как мокрые кудри прилипают к спине, как дрожат руки, когда Илья берёт трубку. — Пап? — голос хриплый, сбитый. — Да, всё нормально. Просто… В душе был. Пауза. Илья слушал, кусая губу. Пётр вышел из кабинки, замотался в полотенце, стоял рядом, не зная, что делать. — Да, помню. Завтра в десять. Я приду. — Ещё пауза. — Пап, я не один. У меня… друг. Из… да, сборной. Мы тренируемся. — Тренируемся? Петя прикрыл рот рукой, чтобы не рассмеяться. Илья показал ему кулак, но в глазах плясали чёртики. — Ладно. Спокойной ночи. Спасибо. — Он сбросил вызов и выдохнул. Прислонился лбом к стене. — Я сейчас умру. — Не умрёшь, — Пётр подошёл, обнял со спины. — Ты великий спортсмен. У тебя выдержка. — Выдержка? — Илья фыркнул. — Моя выдержка сейчас на нуле. — Он развернулся, посмотрел в глаза. — Таблетка всё ещё действует, Петь. И я всё ещё хочу. Но если папа узнает, что я… — Илья медленно рухнул на кровать, раскинув руки, глядя в потолок. — Если он придёт, — он устроился рядом, на спину, чувствуя, как дрожит каждая мышца. — мне ничего не будет. Он меня уважает, после короткой даже руку жал. — Этой рукой он позже сжимал горло его сына, но это мелочи. Илья фыркнул. Повернул голову, посмотрел с кривой усмешкой. — Не думаю, что он сильно тебя будет уважать, когда увидит, как твой член всё ещё во мне. — Гуменник замер, потом рассмеялся — негромко, устало, прикрывая глаза рукой. — Ой, молчи. — А что? Я прав. — Илья повернулся на бок, уткнулся лбом ему в плечо. — Представляешь эту картину? Заходит, а мы тут… Ну… — Не представляю. И ты не представляй. — Уже представил. — Илья. — Молчу. Они лежали, обнявшись, чувствуя, как остывает кожа после горячего душа. Пётр гладил Илью по мокрым волосам, накручивал влажные кудри на палец. Дрожь его парня постепенно менялась — уже не от возбуждения, а от чего-то другого. От усталости. От накатившего осознания. Сознание возвращалось медленно, как вода, втекающая в пустой бассейн. Таблетка отпускала — не резко, а волной. Такой же тёплой и всепоглощающей, как недавно само желание. — Отходит, — выдохнул Илья в его плечо. — Чувствуешь? — Да. — Странно. — Он поднял голову, посмотрел в глаза. Взгляд уже другой — яснее, мягче. — Ещё минуту назад готов был на всё. А сейчас… — Сейчас что? — Сейчас просто хочу лежать. И чтобы ты рядом. Без всего. Пётр кивнул. Притянул его ближе, укрывая краем одеяла. Вздохнул, расслабился, обхватил рукой его талию. — Петь, — прошептал он. — М? — Я правда тебя люблю. Это не от таблетки. — Гуменник молчал. Гладил его по влажным волосам, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Я знаю. — И ты меня прости. За эту игру. Я просто… — Мне понравилось, успокойся. — Всё же от неё оказалось даже больше плюсов. Илья вздохнул. Через минуту дыхание выровнялось, тело обмякло в его руках. За окном шумел Милан. А здесь, в маленьком номере, двое лежали в обнимку, и осознание неизбежного медленно возвращалось в свои берега.