Лети, Имуги

      Феликс всегда смеялся над папой, когда тот по вечерам зависал перед телевизором, вцепившись в очередную сопливую мелодраму про омег, которых выдают замуж против их воли. Смеялся, язвил, проходя мимо, бросал колкие комментарии, а в итоге сейчас сам сидит, как главный герой той самой драмы, только без музыкального сопровождения, в идеально сидящем белом костюме, который душит сильнее любых рук, и позволяет каким-то незнакомым людям трогать свои волосы.       Он закрыл глаза и отвернулся от зеркала, потому что видеть своё отражение было почти физически неприятно. Скорее бы этот день просто закончился. Слава богу, стилисты управились быстро — всего-то два часа унижения, осталось лишь не сойти с ума ещё до начала церемонии.       — Господин, — один из стилистов-омег поклонился так низко, будто Феликс уже успел кого-то казнить сегодня утром, — до церемонии ещё час. Пожалуйста, постарайтесь не делать резких движений, чтобы не повредить причёску. Иначе господину Андо это не понравится.       Феликс едва сдержал смешок, потому что, честно говоря, его абсолютно не волновало, что там понравится Хёнджину, а что нет; если бы ему дали выбор, он бы с гораздо большим удовольствием вышел к гостям в мешке из-под картошки, предварительно повалявшись в грязи и, возможно, для полного эффекта, побрившись налысо, чем стоял бы сейчас здесь, идеально уложенный.       Но Феликс был уёбком избирательным, и вся ненависть предназначалась исключительно для его будущего супруга — пусть сдохнет. К остальным, к тем, кто был вынужден крутиться внутри семьи Хван, он относился нормально, потому что у них, как и у него, выбора особо не было.       — Не переживайте, — он всё же повернулся и выдавил жалкое подобие улыбки, настолько неуместную в этом месте, что стилист даже на секунду завис, — ваша работа не пострадает. Спасибо за труд.       Стилист моргнул, явно не ожидая, что с ним будут разговаривать как с человеком, а не с функцией.        — Я пройдусь по дому, — добавил Феликс уже сухо, — вернусь перед началом, чтобы вы, если что, подправили макияж.       Омега поспешно кивнул, а Феликс буквально выскочил из комнаты, потому что от запаха лака для волос и тяжёлого парфюма начинала болеть голова, и если он пробудет там ещё хоть минуту, его, вероятно, вывернет прямо на этот идеально вылизанный ковёр.       Хван Хёнджин, к счастью, куда-то исчез. За последние дни он почти не появлялся рядом. И если бы не метка, Феликс, возможно, действительно мог бы притвориться, что его не существует, но эта чёртова метка каждый раз отзывалась лёгким, предательски приятным покалыванием, когда Хёнджин оказывался поблизости, вместе с этим проклятым запахом. Ваниль, смешанная с табаком, настолько отвратительно идеальная, что хотелось одновременно зажать нос и вдохнуть глубже.       Феликс впервые оказался в сердце Имуги в одиночестве. Слуги носились туда-сюда, склонялись перед ним так, будто он добровольно выбрал всё это, будто он сейчас не был главным украшением чужой сделки, и исчезали так же быстро, не задерживая взгляда.       Он свернул в один из дальних коридоров, просто чтобы уйти от шума и чужих глаз, и остановился так резко, будто налетел на невидимую стену.       Потому что картина перед ним была… ну, мягко говоря, не той, которую ожидаешь увидеть за час до собственной свадьбы.       Атлас прижатый к стене каким-то альфой, у которого рубашка спустилась на одно плечо, открывая вид на страшный шрам. Омега за ним тихо постанывал в кулак, пока альфа держал его за бедра, вдалбливая в стену грубыми и частыми толчками. Внизу валялась упаковка вскрытого презерватива и праздничный пиджак омеги.        Феликс, насколько дезориентированный и удивлённый происходящим, стоял на месте, откровенно говоря, пялясь на то, как другого омегу кто-то трахает. Атлас улыбался, прижимая альфу как можно ближе к себе, раз за разом прогибался в пояснице, насаживаясь сам, чтобы толчок был глубже.        Феликс почувствовал, как к лицу приливает жар, а разум отказывается обрабатывать увиденное. Это был какой-то кошмар. Моргнув пару раз, он надеялся, что картина исчезнет, но влажные звуки, ритмичные шлепки и приглушённые стоны Атласа стали только громче.        Просто пиздец, а не дом.        В этот самый момент Атлас, чьи глаза были полуприкрыты от удовольствия, словно почувствовал чужой взгляд. Его веки медленно поднялись, и сквозь пелену страсти он встретился глазами с застывшим Феликсом.       Реакция была мгновенной. Глаза Атласа на секунду расширились от неожиданности, но уже в следующее мгновение в них вспыхнул какой-то диковатый, бесстыдный огонек. Вместо того, чтобы отстраниться или закричать, он хищно улыбнулся уголком губ и, не прерывая движения, ещё сильнее вцепился в плечи альфы, буквально вжимая себя в него. Свою свободную руку омега запустил в волосы любовника, оттягивая их назад, открывая длинную шею для чужих, возможно, будущих укусов. А затем, глядя прямо на Феликса, он едва заметно, расслабленно повёл подбородком в сторону, мол, «уйди, пожалуйста, я тут немного занят».       Этот жест отрезвил Феликса лучше пощёчины. Кровь отхлынула от лица, сменившись ледяным ужасом. Ошпаренный, он резко дернулся назад, едва не споткнувшись о собственные ноги, и вжался спиной в холодную стену коридора, жадно хватая ртом воздух. Он зажмурился, готовый провалиться сквозь землю, пытаясь стереть из памяти Атласа, его разгорячённое лицо и этого альфу со шрамом.       И тут тишину, наступившую было в его сознании, разорвал звук, от которого у Феликса чуть челюсть на пол не упала.       Из-за угла донесся сдавленный, горловой всхлип Атласа, сорвавшийся на откровенный, вибрирующий вой. Он резко оборвался и перешёл в серию частых, судорожных выдохов, перемешиваясь с влажными, глубокими толчками. Было слышно, как омега что-то жарко, прерывисто шепчет альфе прямо в губы, а затем раздался протяжный, мокрый звук поцелуя.        Феликсу стало просто пиздец как стремно. Стоя у стены и слушая, как за углом затихают последствия чужого оргазма, он чувствовал себя так, будто его только что окунули в ледяную грязную лужу. С головой. И заставили стоять там.       Феликс порнушку-то от силы смотрел раза три за всю свою жизнь, поэтому увидеть подобное было особенно мерзко.        Он оторвался от стены и пошёл прочь от этого коридора, пытаясь выкинуть из головы увиденное.       — Фу, фу, фу, — Феликс шёл, жмурясь. — Почему именно я увидел этот пиздец?        Завернув за угол, омега выдохнул. Он оказался в огромным зале, где на стенах висело пару картин. Все мужчины обладали плюс-минус похожими чертами лица, из-за чего Феликс сразу понял, что перед ним несколько членов семьи Хван из разных поколений. В углу каждой картины была подпись.       Хван Сычон. Вторая линия.       Он посмотрел на альфу перед собой и тут же отвёл взгляд. Находиться в зале, где весели портреты убийц, для Феликса, как для полицейского, было отвратительно. Почти так же ужасно, как застать трахающегося Атласа в коридоре. Чокнутая семейка.        — Да ну нет, блять, — проныл омега вслух, топнув ногой. — Какой ужас.        — Всё ещё не можете смириться с тем, что станете супругом моего сына, Феликс? — омега резко обернулся, заметив в углу зала Хван Сонхи.        Интересно, этот старикан давно тут стоит?        — У людей есть одно замечательное качество, — альфа шагнул ближе, становясь на одном уровне с Феликсом. — Они привыкают к любым условиям, подстраиваются. Это вопрос времени. Как бы ни было отвратительно то, что ты видел вчера, через месяц это станет для тебя фоном.       Взгляд Сонхи скользнул по портретам предков, задержался на лице Сычона из второй линии, а затем переместился на затянутую воротником рубашки метку Феликса.       — Хёнджин рассказал, что значит метка в нашей семье? — Феликс нахмурился, его брови сошлись на переносице, образовывая небольшую морщинку. — Новое поколение, то есть мои братья и племянники, не застали времена, когда у омег Имуги были метки. Метка даёт определенную силу в иерархии.       Феликс хотел было перебить, сказав, что Хёнджин ему об этом рассказал, но потом до него дошло, что Хван ему толком ничего не сказал, и именно поэтому нельзя упустить возможность узнать чуть больше. Сонхи медленно обернулся. В его глазах не было мягкости, в них вообще ничего не было. Он был пуст, как сосуд, который отслужил своё предназначение, и на смену ему пришёл кто-то новый, кто-то лучше.        — После брака ты станешь главным в клане после моего сына, — Феликс чуть ли воздухом не подавился, уставившись на Хван Сонхи. Что, простите? Он точно не собирался никем становиться, и в его планы точно не входило управлять всеми этими убийцами. — Но это только на словах, увы, — старик шагнул вперёд, он провёл пальцем по рамке портрета, чуть задевая сухую масляную краску. — Если первая линия будет обязана подчиняться, то от второй и третьей такого можешь не ждать. У них свои интересы, свои люди и свои понятия о чести.       Сонхи остановился напротив Феликса, и омега вдруг остро почувствовал разницу в их положении. Старик был ниже ростом, но сейчас казался выше, чем эти стены. От него пахло какими-то травами, что-то похожее пил папа Феликса в те нередкие ночи, когда сердце болело особенно сильно.       — Однако если в отсутствие моего сына тебе придётся решать судьбу Имуги, последнее слово будет за тобой, Феликс, — Сонхи не повышал голос, его голос и без этого был громким. — Таковы правила клана. И мне остаётся лишь надеяться, что Хёнджин понимал, кому именно он отдавал это право. В Имуги… — он сделал паузу, будто смаковал само слово, — выживали только те, кто умел не чувствовать в момент выбора.       — Или те, кто умел не замечать, на чьих костях они стоят, — Феликс развернулся медленно, не спеша, давая взгляду заостриться, стать холоднее.       Сонхи смотрел на него дольше, чем обычно, будто пытался нащупать в нём слабое место — как ищут трещину в стекле, не глазами, а интуицией — и, не найдя, тихо усмехнулся.       — Власть, Феликс, — сказал он уже мягче, — не принадлежала тем, кто сомневался. Нас с детства учили не просто держать её, нас учили не задаваться вопросом о том, имели ли мы на это право. Это был не выбор. Это была обязанность, — он коснулся виска кончиками пальцев. — Нам не знакомо такое понятие, как жалость или привязанность. Только расчёт. Только холод. Только семья.         Феликс отвернулся, и его взгляд снова зацепился за портрет убийцы.        — Забавно, — произнёс омега, — вы говорите о власти как о чём-то, что лишено эмоций… но сами строили её на страхе, а страх всегда был чувством. Самым примитивным, но самым сильным, — он чуть склонил голову, следя за мазками кисти, анализировал, в каком направлении работал художник. — Вы хотите, чтобы Имуги стала драконом, чтобы она выросла, сбросила кожу, сожгла всё лишнее… но забываете, что дракон не различает, где враг, а где семья. После дракона останется лишь пепел, и править уже будет некому.        — Что ж, Феликс, — Сонхи развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. — Береги эту свою... человечность. В этом доме она долго не живёт. Обычно её съедают на завтрак те, кто привык.       Старший альфа уже сделал шаг к выходу, когда тяжёлая дубовая дверь в противоположном конце зала распахнулась, с глухим стуком ударившись о стену.       — Отец, — голос Хёнджина разрезал напряжённую тишину, как нож.        Феликс вздрогнул. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова подпрыгнуло к горлу. Альфа стоял в дверном проёме, широкоплечий, высокий, с идеально уложенными волосами и этой своей вечной полуулыбкой, от которой у Феликса сводило скулы. Хёнджин перевёл взгляд с отца на Феликса.       — Мы как раз обсуждали семейные ценности, — спокойно ответил Сонхи, проходя мимо сына. — Твой жених оказался неожиданно разговорчивым.       — О, это я знаю, — Хёнджин шагнул в зал, и Феликс непроизвольно сделал полшага назад, упершись спиной в стену между портретами. — Феликс у нас вообще мастер обсуждать то, чего не понимает. Правда, милый?       Омега почувствовал, как внутри закипает новая порция злости. Только этого ему не хватало. После разговора с отцом Хёнджина, который хотя бы говорил как человек, явился этот... этот...       Сонхи переводил взгляд с одного на другого, и в его глазах читался холодный интерес учёного, наблюдающего за схваткой подопытных.       — Оставь нас, отец, — Хёнджин даже не повернул головы в сторону Сонхи, ибо прекрасно знал, что через пару часов ему никто не сможет перечить в этом доме. — Хочу пообщаться с будущим мужем наедине.       Сонхи хмыкнул и вышел, и тяжёлая дверь закрылась. Феликс остался один на один с альфой в зале, увешанном портретами его предков-убийц. Ирония судьбы просто зашкаливала.       — Я итак в твоём доме, не обязательно ходить за мной по пятам, — Феликс скрестил руки на груди, пытаясь создать хоть какую-то защиту между собой и этим человеком. — И ещё, я уже по уши в твоём семейном дерьме, хватит меня в него носом тыкать.       — Я не хожу за тобой по пятам, а интересуюсь, как мой будущий супруг осваивается, — Хёнджин остановился в метре от него. — О чём разговаривали? — альфа изогнул бровь, и его губы растянулись в эту бесячую улыбку.        — О чём-то, — выплюнул Феликс. — Но стоило появиться тебе, как весь разговор превратился в помойку.        Хёнджин сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше полуметра. Феликс вжался в стену, но отступать было некуда, справа и слева висели Хван Сычон и ещё какой-то альфа с тяжёлым подбородком из этой паршивой семейки.        Хван шумно выдохнул, и наконец-то сказал:        — Я пришёл за тобой, но мне сказали, что ты ушёл гулять по дому, — его рука подправила ворот рубашки. Затем альфа достал из внутреннего кармана тонкую кружевную ленту белого цвета. — Перед тем, как зайти в зал, где нас распишут, надень это на глаза. По правилам лента должна быть чёрной, это как бы символизирует прошлую жизнь омеги, но я решил, что белый тебе больше подойдёт.       Феликс не хотел ничего брать, но Хёнджин против его воли засунул жалкий кусочек ткани ему в ладонь и потянул его за собой, уводя из зала с убийцами.       Они шли по бесконечным коридорам особняка, пока Феликс смотрел на их отражения в редких зеркалах. Две фигуры — одна высокая, широкая, властная, вторая почти на голову ниже, сжавшаяся, но всё ещё пытающаяся держать спину прямо.       — Знаешь, — вдруг сказал Хёнджин, не глядя на него, — могло быть хуже.       — О, правда? — Феликс дернул губой. — И что может быть хуже, чем выйти за человека, которого ненавидишь?       — Выйти за того, кого ненавидишь, и при этом знать, что он тебя тоже ненавидит, — Хёнджин на секунду повернул голову. — А я тебя не ненавижу, Феликс. Ты мне нужен, чтобы получить желаемое.        Омега не нашёл, что ответить. Да и не хотел. От абсурдности ситуации хоть вешайся.        Они дошли до дверей, за которыми слышался гул голосов, музыка, смех. Свадьба. Их свадьба.       — Готов? — спросил Хёнджин, останавливаясь, помогая Феликсу завязать эту чёртову ленту.       — Ты пожалеешь об этом дне, Хван Хёнджин.        — Я ещё никогда в жизни не жалел о своих решениях, — альфа усмехнулся, хватая Феликса за ладонь. — А теперь пошли, муж.       Хёнджин первым вышел к священнику, не отпуская чужую ладонь, будто не человека за собой вёл, а уже заключённую сделку, которую оставалось лишь озвучить вслух и закрепить перед кланом. Из-за повязки было видно чуть хуже, и только сейчас до Феликса дошло, что Хёнджин выбрал белый не потому, что этот цвет ему идёт, он выбрал белый, потому что хотел, чтобы Феликс видел, как ломается. Снова.        Затем пришла ещё одна больная истина: в этом зале нет никого, кого он знал бы, ни одного лица, к которому можно было бы потянуться взглядом в поисках опоры, ни одного человека, который был бы на его стороне — только убийцы, люди, чьи руки давно запятнаны кровью, только те, кто пришёл не смотреть на свадьбу, а удостовериться, что новый союз заключён, что долг наследника выполнен.        Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как под ногами скользит холодный мрамор, как чужие взгляды буквально давят на плечи, как пальцы Хёнджина сжимают сильнее. Феликс от злости и бессилия прикусил щеку, чувствуя на языке вкус крови.        — Сегодня, перед лицом Бога и перед лицом тех, кто стоит во главе своих линий, мы соединяем двоих, — слова священника эхом терялись в мраморных стенах. — Этот союз — не выбор, а долг, не желание, а обязательство, и отныне каждая сторона несёт ответственность не только за себя, но и за семью, имя и кровь, к которым принадлежит.       Хёнджин слегка наклонил голову, принимая эти слова как нечто само собой разумеющееся, и его большой палец лениво провёл по тыльной стороне ладони Феликса.       — Прежде чем вы соединитесь, — продолжил священник, — вы должны отречься от прошлого и принять имя, которое отныне будет стоять выше всего, что было до. Повторяйте за мной.       Феликс бормотал какие-то непонятные слова на латыни, смотрел перед собой, сквозь мутную пелену шёлка и держался изо всех сил, чтобы не устроить сцену, как в прошлый раз. Однако если в прошлый раз он не до конца понимал, на что способен Хван Хёнджин, то теперь убедился, правда ценой метки на шее.        — In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, — чётко произнёс Хёнджин. Омега не понимал, как человек может так стоять перед священником, говорить клятвы, прекрасно зная, что всё это обман.        На него всё давило: стены, слова, пространство, бессилие. Он не мог ничего сказать, горло пересохло, казалось, если он сейчас скажет хотя бы слово, то просто задохнется от лжи и лицемерия.        — In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, — процедил он, надеясь, что половина присутствующих не услышала.         — Клянёшься ли ты, — голос священника стал глубже, — принять не только супруга, но и его врагов?       — Клянусь, — без колебаний ответил Хёнджин.       Феликс молчал дольше, чем следовало и всё же, в конце концов, выдохнул:       — Клянусь.       Ложь, которая уже стала правдой.       — Тогда соедините свои судьбы и обменяйтесь кольцами.       Хёнджин поднял их сцепленные ладони выше, разворачивая так, чтобы каждый в этом зале видел — союз заключён, долг принят, обязательства закреплены. Кольца на месте, дорогой сплав золота и платины сверкает на пальцах. Священник сделал паузу, а затем произнёс медленно, отчётливо, так, чтобы каждое слово врезалось в память:       — С этого момента ты оставляешь своё прежнее имя и принимаешь имя дома, в который входишь. Отныне ты принадлежишь не только себе. Отныне ты — часть семьи и часть клана.       Феликс почувствовал, как пальцы Хёнджина сжались крепче. Вот чего он точно не ожидал в этой жизни, это то, что в двадцать пять станет частью мафиозного клана, так ещё и выйдет за главаря этого клана.        — Объявляю: с этого дня и перед лицом всех свидетелей ты носишь имя Хван, — старый священник всё продолжал свою речь, повторяя одно и то же, и, если честно, Хёнджина начало это подбешивать.        Он не выдержал и кинул на священника взгляд, который прямо кричал, что пора бы заканчивать формальности, потом наклонился ближе, его дыхание коснулось губ Феликса, и, прежде чем прозвучало разрешение поцеловать омегу, тот буквально выплюнул ему в лицо слова:       — Жди, что при любой удобной возможности я сделаю так, что ты и твой клан исчезнут, — прошипел омега. — Вот в этом я клянусь тебе искренне и от всего сердца.        Вместо того чтобы разозлиться, Хёнджин усмехнулся. Рука, лежащая на пояснице, скользнула ниже, на секунду задержавшись на изгибе талии, и сжалась, притягивая Феликса ближе, так, что их тела почти соприкоснулись.       — Твои бесполезные угрозы заставляют меня улыбаться, — пробормотал Хёнджин ему прямо в губы, позволяя себе откровенно скользнуть взглядом по его сжатому рту. — Интересно, что ещё может вызвать такую реакцию?        И поцеловал.       Феликс мгновенно превратился в статую. Он замер, сомкнул губы и зажмурился, решив просто переждать этот момент. Не шевелиться. Не чувствовать. Сделать вид, что его не целуют, что этого не происходит, что он где-то далеко, только бы не отдаваться этому насилию.       Хёнджину такой расклад не понравился.       Ему, в принципе, было плевать на то, чего хотел этот омега. Но ему было далеко не плевать на сотни глаз, которые прямо сейчас смотрели на них, ожидая реакции. Ждали, что Феликс хотя бы попытается изобразить что-то приличное.       Что ж. Если Феликс не хочет по-хорошему, будет как всегда.       Хёнджин выпустил феромоны. Метка на шее Феликса отреагировала моментально: дернулась, запульсировала, посылая по телу дурацкие, но очень уж приятные импульсы. Тело омеги сдалось, терпение рассыпалось, как карточный домик, но даже тогда Феликс всё ещё пытался держаться, стиснув зубы.       Хёнджин чувствовал это сопротивление, оно его только забавляло. Тогда альфа решил действовать ещё ужаснее, он провёл кончиком языка по зажатым губам, буквально оставляя свой вкус.        Феликса передёрнуло, но это была уже не та брезгливая дрожь. Его тело выгнулось навстречу вопреки приказу мозга, и он почувствовал, как Хёнджин довольно выдохнул ему в рот, позволяя себе прикусить его нижнюю губу. Покалывающий след разошёлся по коже электрическими мурашками, спускаясь ниже живота, где тяжело и обжигающе сворачивалось тугое, неприличное напряжение. Феликс никогда такого не чувствовал, и сейчас чувствовать не хотел.        Ему было мерзко, не потому, что это был поцелуй, а потому что его тело отозвалось на это насилие вопреки его воле, потому, что его заставили, потому, что вокруг стояли десятки чужих людей, и от этого ощущение чужих губ на своих казалось почти грязным, как будто его коснулись не только Хёнджин, а весь этот зал сразу.       Хёнджин отстранился, блядские губы скользнули к уголку рта Феликса, а затем к уху.       — Не морщись так, ласточка, — его голос, низкий и хриплый, вибрировал прямо напротив железы, заставляя метку ныть всё сильнее. — Поцелуи приятнее, когда губы расслаблены.       Феликс дернулся, пытаясь восстановить контроль над телом, которое предательски тянулось к источнику всех его жизненных проблем.       — Я научу тебя получать удовольствие от того, что ты ненавидишь, — прошептал альфа. Феликс перевёл мутный взгляд на него, но тот уже не смотрел, его взгляд скользнул куда-то в зал, а пальцы продолжали вырисовывать на талии круги. — Я не про то, о чём ты подумал, — добавил он, будто между делом. — Никакого супружеского долга, не переживай.       В следующую секунду они уже позировали фотографам: двое прекрасных мужчин, новобрачные, союз, скреплённый подписями и холодным расчётом. Только тот, кто заглянул бы им в глаза, увидел бы там не любовь, а начало долгой дуэли, где ставка — право управлять собственным сердцем, которое оба пока считали ненужным грузом.       Хёнджин не спешил — он вообще редко спешил, особенно в такие моменты. Он спокойно дал каждому, кто считал себя достаточно важным, пожать ему руку, выслушал поздравления, представил Феликса всем кому можно, кому нельзя, кому ещё не успел представить, позволил чужим пальцам задерживаться на своей ладони чуть дольше положенного, а сам тем временем скользил взглядом по залу, выискивая одного-единственного человека.       Крис стоял в стороне, окруженный своими людьми. Он предпочитал наблюдать, разбирать людей на детали, как мясник, который по одному взгляду уже знает, где у туши слабое место; в его пальцах лениво перекатывалась ножка бокала из-под шампанского, со стороны можно было подумать, что он просто скучает, но Хёнджин слишком давно знал эту тварь. Кристофер не отдыхал — он считывал, запоминал и примерял.       Он смотрел прямо на Хёнджина, не скрываясь, и особенно внимательно на Феликса, задерживая взгляд на его лице, на губах, на том, как тот держится рядом. Хёнджин почти физически ощущал, как в чужой голове щёлкают механизмы, выстраивая варианты, один грязнее другого.       Два сценария — и оба дерьмо, просто разной степени выгоды.       Либо омега дорог, слишком дорог — и тогда это не просто муж, а будущая рана, в которую будут давить до тех пор, пока Хёнджин не захлебнётся собственной кровью. Либо же всё куда проще и примитивнее: красивый, удобный, пригодный только для постели и продолжения рода, расходный материал с хорошей родословной, и тогда его можно будет использовать иначе.       Хёнджину было нужно, чтобы Крис поверил во второе, чтобы вцепился в эту мысль, как голодная шавка в кость, и уже сам, без подсказок, начал делать ошибки, потому что у Кристофера была одна слабость, о которой тот предпочитал молчать — ему нужно было обладать тем, что нравилось Хёнджину, ломать это, пачкать, забирать себе.        Про хорошую родословную Хёнджин не забыл, именно поэтому переписал биографию Феликса от момента рождения и до буквально сегодняшнего дня.       — Мы сейчас подойдём к главе Хури, — Хёнджин наклонился ближе к Феликсу. — Сделай лицо, словно тебе противно находиться рядом со мной, — он задержался на секунду, будто прислушиваясь к собственной просьбе, а потом тише добавил. — Мне нужно, чтобы он в это поверил. Потом я оставлю тебя с ним один на один. Сделай так, чтобы он тебя запомнил.       — Ты же в курсе, что описал мой обычный день рядом с таким, как ты? — Феликс приподнял бровь. — Сделать лицо, будто мне противно, — он усмехнулся. — У меня и без твоих просьб всё на лице написано.        Альфа лишь закатил глаза. Лучше он промолчит сейчас, ему и без колких фраз омеги хватает нервозности.        Феликс проследил за взглядом альфы и его внимание сразу зацепилось за фигуру в углу. Тёмные волосы, спокойное лицо, взгляд… странный, слишком мягкий… Если бы они встретились на улице, среди обычных людей, Феликс, возможно, решил бы, что перед ним кто-то добрый, даже надёжный, тот, кому можно довериться на секунду дольше, чем следовало бы.       И именно это было самым мерзким.       Потому что за то время, что Феликс провёл внутри Имуги, он успел понять одну простую, почти банальную вещь, от которой всё равно становилось не по себе. Самые чистые рубашки здесь носили те, чьи руки по локоть утопали в чужой крови, а те, кто выглядел, как мясо после мясорубки, с разбитыми костяшками и чужими пятнами на одежде, просто выполняли приказы, выходя на улицу покурить, пока внутри решали, кого сегодня придётся закопать.       И Крис… Крис точно не был из тех, кто пачкается сам. Он был из тех, кто заставляет пачкаться других, а потом с интересом смотрит, как они пытаются отмыться.       Хёнджин не торопился подходить к нему, он вообще двигался по залу так, будто всё происходящее было заранее расписано в его голове, даже то, как его пальцы иногда лениво касались запястья Феликса, были частью одного большого спектакля, где ошибаться нельзя. Он позволил паузе затянуться ровно настолько, чтобы Крис успел насмотреться, насытиться картинкой, чтобы в его голове уже начали складываться выводы, и только после этого, чуть наклонив голову, словно давая самому себе разрешение, повёл Феликса за собой.       Жест был совсем не аккуратным. Пальцы альфы легли на запястье омеги жёстко, почти собственнически. Феликс это почувствовал, дернул рукой, но Хёнджин только сильнее сжал, не глядя на него, не реагируя, словно это было нормально, словно так и должно быть.       Хёнджин играл, а вот Феликс не играл. Он правда ненавидел.        Чем ближе они подходили, тем заинтересованнее становился взгляд Криса, и только когда они остановились в паре шагов от него, Кристофер медленно выпрямился, отставил бокал в сторону и, наконец, позволил себе улыбнуться.       Улыбка была такой… от неё становилось не по себе.       — Андо. Поздравляю.       Омега удивился. Он ожидал услышать бас, прокуренный тембр, но нет, голос альфы был неожиданно приятный. Да и сам он был красивым. Этих альф-мафиози на одном заводе штампуют? Почему все выглядят, чёрт возьми, как модели из журналов для озабоченных омег? Крис протянул руку. Хёнджин пожал её, чисто для галочки, без этой дурацкой возни с хрустом костяшек, потому что устраивать соревнование «у кого рукопожатие мощнее» в их положении было бы просто смешно. Они и так оба в курсе, кто кого, если что.       И только после этого взгляд Криса окончательно переключился на Феликса.       Задержался.       Оценил.       — Значит, это и есть… Феликс, — он чуть склонил голову, будто примеряя имя к лицу, — твой муж.       Хёнджин усмехнулся, и эта усмешка была намеренно грубее, чем обычно, с оттенком пренебрежения, который он даже не пытался скрыть.       — Да, это и есть мой муж, — повторил он, будто это слово его забавляло. Хёнджин одним резким движением потянул за узелок кружевной повязки, чтобы та окончательно спала. — Решил, что он будет Ласточкой.        Феликс дёрнулся, уставившись на Хвана, как на врага народа. Он ему собака, что ли, чтобы клички давать? Губы поджались от злости, жилки на шее начали дёргаться. Хван же уже мысленно похвалил себя за такой тонкий и властный намёк, как вдруг в голове некстати проявился Минхо с его нравоучительным тоном. Он не хотел его так называть. Правда. Это само вырвалось. В конце концов рано или поздно его пришлось назвать хоть как-нибудь, Феликс мог бы быть каким-нибудь Ониксом или тому подобное, но Ласточка… Хёнджин прикрыл глаза, пытаясь избавиться от минутной слабости.        Кристофер сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, его внимание почти полностью сосредоточилось на Феликсе.       — Андо, ты позволишь? — спросил он у Хёнджина, хотя уже тянулся к руке омеги. Это был не вопрос, скорее формальность, отданная из-за того, что он находился в чужом доме.       Хёнджин чуть приподнял бровь, словно оценивая не просьбу, а самого Криса, и спустя короткую паузу кивнул, отпуская запястье Феликса. Всё это было таким наигранным и фальшивым… Будь они с Крисом на другой территории, они бы давно друг другу глотки перегрызли.       — Если он не сбежит, значит, можешь считать это согласием, — бросил он небрежно, параллельно ища глазами Вельвета. — Я отойду ненадолго. Присмотри за ним, Крис, — Хёнджин растянул губы в улыбке, которая должна была изображать дружелюбие, но больше походила на оскал голодной собаки перед броском. — И помни, что от этой просьбы зависит то, как долго наши кланы смогут существовать, не враждуя.       Разумеется, Андо был бы не Андо, если бы не ткнул Криса носом в его же место в этой клановой цепочке. Как только он отвернулся, вся эта пародия на вежливость испарилась. Он ненавидел этого уебка. Терпел лишь из-за плана, но с каждой секундой этот план казался ему всё менее гениальным и всё более похожим на сделку со своим терпением. А тут ещё Феликс, который вдруг решил успокоиться рядом с врагом и не выносить ему мозг.       Как только Хёнджин отошёл, пальцы Криса сомкнулись вокруг руки омеги, он чуть приблизился, сокращая дистанцию ровно настолько, чтобы остаться в рамках приличия и одновременно их нарушить. Его взгляд не скользил, не цеплялся за детали, он держал Феликса целиком. Губы сомкнулись на коже, оставляя после себя лишь лёгкую прохладу.        Феликс тихо выдохнул, этот жест, да и сам Крис уж очень сильно отличался от Хёнджина. Не было резких движений, приказов, он правда внушал доверие, или же истощённый мозг Феликса просто пытался зацепиться хоть за что-то нормальное в этом доме. Стоп.        — Рад знакомству, Феликс, — голос Криса вытащил омегу из мыслей, только сейчас он заметил, что всё ещё не отдёрнул руку, что его ладонь всё ещё зажата в руках другого альфы. Метка не заставила себя долго ждать: омега внутри мгновенно среагировал на чужое прикосновение, выпуская когти, а на месте укуса появилось жжение. — Я предпочитаю имена, поэтому не сочтите за грубость.       Грёбаный Хван Хёнджин со своей меткой, которая, видимо, считала своим долгом отгонять чужих альф в радиусе пары метров. Впрочем, пока Крис наслаждался своим маленьким ритуалом знакомства, Феликс успел сделать для себя одно поистине ценное открытие. Судя по всему Хвана бесил этот Крис до скрежета зубов. А это значило только одно: чем слаще и вежливее Феликс сейчас будет улыбаться этому волку, тем сильнее подавится собственной злостью змея. И от этой мысли жжение на шее показалось совершенно незначительной платой за удовольствие.       — Это не грубость, — ответил он, пытаясь игнорировать раздражённого омегу внутри себя.  — Всё в порядке, — Феликс скользнул взглядом по лицу Криса, уже не пряча его. — Крис, да?       Тот усмехнулся едва заметно.       — Для Вас — да. А Вы, Ласточка, значит, — произнёс Крис продолжая сохранять зрительный контакт, от которого, если честно, становилось немного не по себе.        Феликс едва заметно поморщился, автоматически, даже не задумываясь.       — Не напоминайте.       — Тогда не буду, — легко согласился Крис, чуть улыбаясь. — Всё-таки у вас очень красивое имя, его нельзя забывать.       — Вы уверены, что вам стоит это говорить здесь? Всё же у моего мужа, — Феликса чуть ли не скрутило от этого статуса Хёнджина в его жизни, — везде глаза и уши.       Крис на секунду перевёл взгляд туда, где исчез Андо, а потом спокойно вернул его обратно.       — Я ничего не сказал, что нельзя было бы повторить при нём, — произнёс он ровно. — Вопрос в том, как это будет воспринято самим Андо. А он, как мне известно, подумает, прежде чем напасть.

***

      — Я попросил своего человека понаблюдать за Джином и Джиёном, — дядя Ынбёль говорил на ходу, а Хёнджин, не удостоив его ответом, толкнул дверь плечом. Ему нужно было решить вопрос быстро, ибо если он оставит Феликса наедине с Крисом надолго, тот сразу же заподозрит неладное. Да и самолюбие этого выродка тешить не хотелось.        В углу комнаты, вытянувшись по струнке так, что хрустнули позвонки, замер один из членов банды. Третья линия, Хёнджин определил по бордовому галстуку, что туго охватывал жилистую шею альфы; у первой линии, к слову, цвет был зелёный, у второй — синий, а эта роскошная замшевая тряпка была выбрана лично Вельветом для своих людей.       — Приветствую, господин Андо... господин Вельвет, — альфа склонил голову так низко и так резко, будто надеялся, что если не увидит их лиц, то, возможно, говорить не придётся. Ему было страшно, любому было бы, особенно когда в комнате с тобой оказываются хищники, которые перекусывают шеи быстрее, чем ты успеваешь сглотнуть.       — Не трясись, Чонсу, говори, — Вельвет с размаху плюхнулся в кожаное кресло и сразу же потянулся к стоящей на столе бутылке. Хёнджин лишь краем глаза отметил, что это коньяк, пока дядя толкал наполовину полный стакан к нему.       — Господин Гадюка по прибытии этого выродка Хури лишь поздоровался с ним, — затараторил Чонсу, глотая окончания. — Крис... Крис держался возле своих людей, больше они нос к носу не сталкивались, ни взглядами, ни жестами не обменялись.       — Держи, — Ынбёль всё же сунул стакан в руку Хёнджина, но тот перехватил дядино запястье и выгнул бровь.       — Я на собственной свадьбе, дядя, а ты мне коньяк в глотку пытаешься залить, — Вельвет закатил глаза, демонстративно отхлёбывая из своего стакана. — Это всё, что ты высмотрел? — Хёнджин перевел взгляд на альфу, тот кивнул. — А Чит?        Чонсу замялся, скривившись.        — Говори, — Ынбёль не повысил голоса, но нажал этим словом так, будто вдавил сигарету в голую кожу, и Чонсу выпалил, практически задыхаясь.        — Господин Чит… затащил двух омег в комнату на втором этаже, — голос его сорвался. — Был... был там около часа.       Хёнджин медленно выдохнул, потерев переносицу так, будто пытался стереть не усталость, а сам факт существования некоторых людей. От Чита он не ожидал ничего другого, тот всегда был одинаково предсказуем: жадный до удовольствий, тупой до чужих игр и абсолютно бесполезный, если дело касалось чего-то, кроме себя любимого. Если предатель всё же дядя Джин, то посвящать сына он не станет, а Джиён, как всегда, прибежит на готовое, виляя хвостом и делая вид, что сам что-то решил.       — Никаких рамок приличия, — процедил Вельвет, затем одним глотком опрокинул в себя остатки коньяка, даже не поморщившись от горечи. — Ладно, Чонсу, свободен.       Чонсу дернулся к выходу, кланяясь на каждом шагу, но когда поравнялся с Хёнджином, тот резко вцепился ему в локоть.       — Позови Серина, — шепнул он. — Скажи, что я зову, это срочно. Он поймёт.       Чонсу кивнул и вылетел за дверь, едва не задев косяк, а Хёнджин остался стоять, разминая побелевшие от напряжения пальцы.       — Серин? — Ынбёль, до этого лениво разглядывавший через окно декорации, что были развешаны для вечера, резко развернулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Для чего тебе этот хитрый лис? Или ты мне не доверяешь?       — Доверяю, дядя, — Хёнджин наконец взял тот самый стакан, к которому до этого так и не притронулся, и поднёс к губам. — Не принимай это на свой счёт, это я так, для собственного успокоения, — он усмехнулся и одним долгим глотком осушил половину. — И тем более ты прекрасно знаешь, что если бы я хоть каплю сомневался в тебе, мы бы сейчас с тобой не распивали этот отвратительный коньяк, пока внизу мой драгоценный супруг мило щебечет с Крисом.       Вельвет, который до этого выглядел расслабленным, расширил глаза.       — Хочу, чтобы Феликс наконец-то показал свои зубки, — улыбнулся он. — Пусть развлекается.        — Тебе бы тоже стоило спуститься вниз, — спокойно заметил Вельвет, делая шаг ближе. — Это твой вечер.       Хёнджин коротко усмехнулся, качнув головой.       — Мой вечер давно перестал быть моим.       — Это потому что ты его отпустил, — мягко возразил Вельвет. — Слишком много думаешь о том, что может пойти не так.       — Если я не буду думать, кто-то другой подумает за меня, — Хёнджин провёл большим пальцем по краю стакана, не поднимая глаз.       — Ты не один, — негромко сказал Ынбёль.       Просто как факт, который не требует доказательств. И, возможно, именно это заставило Хёнджина наконец поднять взгляд. Дядя стоял рядом, слишком спокойно для всей этой ситуации, но в этом спокойствии не было ничего раздражающего, наоборот, оно действовало почти… успокаивающее, как будто кто-то на секунду снял с него необходимость держать всё под контролем.       — Ты правда думаешь, что это не Гадюка? — спросил Хёнджин у него, в глазах на секунду мелькнул проблеск чего-то детского.       Вельвет чуть склонил голову, будто обдумывая ответ.        — Думаю, ты за него зацепился, — сказал он наконец. — Он всегда был удобной мишенью. Громкий, неприятный, слишком заметный… такие первыми попадают под подозрение, — Хёнджин поморщился, но не перебил. — Но он не дурак, — продолжил Ынбёль всё так же ровно. — Достаточно умён, чтобы не делать шагов, которые его же и утопят. Особенно сегодня, — он на секунду задержал взгляд на лице Хёнджина, внимательнее, чем обычно, и добавил уже мягче. — Ты просто устал, Хёнджин. Тебе нужно на кого-то это сбросить.       Хёнджин медленно кивнул, как будто не столько соглашаясь, сколько позволяя себе… не спорить.       — Возможно, — пробормотал он, опуская взгляд.       Вельвет чуть улыбнулся, незаметно, но достаточно, чтобы это выглядело не как победа, а как облегчение.       — Перестань разбирать всё на части, — тихо сказал он. — Иногда лучше посмотреть, как люди ведут себя, когда думают, что на них не смотрят.       Он протянул руку и на этот раз просто коснулся плеча Хёнджина, осторожно, почти невесомо, но достаточно, чтобы за этим жестом читалось привычное: я здесь.       Дверь открылась почти бесшумно, Серин скользнул внутрь, остановившись у порога на долю секунды дольше, чем позволяла вежливость. Взгляд быстрый, и цепкий, сначала на Вельвета, затем на Хёнджина. Обычно дальше следовало то, что Хёнджин кивал в сторону двери, выводил всех остальных, оставляя их разговор за закрытыми стенами. Минхо ждал этого, он почти уже сделал шаг назад, готовый пропустить Вельвета, не дожидаясь приказа.       — Говори, — вдруг неожиданно сказал Хёнджин.       Минхо замер, он не двинулся и не отвёл взгляда, только на секунду сжал челюсть, как будто проверяя, не ослышался ли. Вельвет не шелохнулся вовсе, лишь перевёл взгляд на Серина, с тем же ровным интересом, с каким до этого наблюдал за Хёнджином. Рука, которая всё ещё была на плече племянника, медленно опустилась.        — Говори, всё нормально, — добавил Хёнджин с тем тоном, после которого обычно не отказывают.       Серин снова посмотрел на Вельвета, дольше, чем в первый раз. Не вызывающе, нет, Минхо не был идиотом, но и не так, как смотрят на старших с почтением. Скорее… как на переменную, которую не учли. А потом перевёл взгляд обратно на Хёнджина. И в этом взгляде был один вопрос.       Точно?       Хёнджин кивнул, Минхо выдохнул.       — Люди Гадюки чисты, — произнёс он. — Я проверил контакты за последние сутки. Ни одного пересечения с Хури, — Минхо сделал паузу, как будто давая словам осесть. — Джиён посещал их бои пару месяцев назад. Он был с каким-то другом и в хламину пьяный.       Дядя слишком хорошо убирает за собой, в следующий раз Хёнджин будет действовать быстрее и незаметнее, чтобы отмыться не получилось.        — Есть ещё кое-что, — добавил Серин, и на этот раз его голос стал тише. Он снова посмотрел на Вельвета.       — Говори, — повторил Хёнджин, Серин перевёл взгляд обратно на него.       — Несколько человек из третьей линии меняли позиции без приказа, — сказал он.        Ынбёль нахмурился.       — Мои парни? — переспросил он. И в этом вопросе уже появилось раздражение. Серин кивнул. Хёнджин же повернулся в сторону дяди, ожидая того, что он скажет. — Я дал им свободу действий на втором этаже, — произнёс он ровно. — Меня беспокоит Атлас, он сам не свой в последние дни, слишком нервный. Муар, естественно, мне ничего не расскажет про брата, поэтому я вынужденно слежу за своими же детьми, — он чуть склонил голову, переводя взгляд на Серина. — Или ты предлагаешь мне забить на детей?       Серин не отвёл глаз.       — Я предлагаю предупреждать о таком, тем более сейчас, когда внутри семьи завелась крыса, — спокойно ответил он и только после этого перевёл взгляд на Хёнджина.       — Хватит, — Хёнджин медленно выдохнул. Не резко, не обрывая и уж точно не принимая чью-то сторону. Просто ставя точку там, где она должна была быть. — Вельвет прав. Сегодня слишком людно, чтобы цепляться к каждому шагу. Продолжай наблюдение и держи меня в курсе.       Серин развернулся к двери, но перед тем как выйти, всё же бросил ещё один взгляд через плечо. Сначала на Хёнджина, потом на Вельвета. И только после этого вышел, закрыв за собой дверь так же тихо, как вошёл.       — Хороший у тебя пёс, — лениво заметил Ынбёль.       Хёнджин ничего не ответил сначала, он стоял, глядя в точку где-то между окном и отражением в стекле, и только спустя пару секунд тихо усмехнулся.       — Он не пёс, дядя. Он мой друг.        И, может быть, впервые за весь вечер это прозвучало как что-то, за что он держится по-настоящему.       Вельвет не стал спорить, лишь добавил:        — Друг ли просто? Друзей в нашем мире не держат так близко, Хёнджин, — он положил руку на плечо племянника, чуть сжимая ткань пиджака. — В конце концов, друзья — это семья, которую мы выбираем сами, — Ынбёль широко улыбнулся. — Пойдём вниз, Сонхи скоро публично передаст тебе клан.

***

      Когда Хёнджин снова оказался в зале, Хван Сонхи уже стоял в центре, теребя в руках кольцо со змеёй, что кусала собственный хвост. Сонхи повернулся к сыну, окидывая его взглядом не как отец, такого при всех он себе позволить не мог, а как человек, привыкший взвешивать чужую ценность.       — Андо, мальчик мой, подойди ближе, — может быть, это и было искренне, Хёнджин не знал, а точнее, не понимал. Отец никогда не показывал ему свои эмоции. — Всё, что у меня есть: все люди, все долги, которые никогда не будут выплачены, и все имена, которые лучше не произносить вслух, теперь принадлежат тебе.       Он надел кольцо на палец сына, проводя по костяшке, как будто запечатывал этот момент, и на мгновение сжал его руку сильнее, чем требовалось, позволяя почувствовать вес не власти, а того, что за этой властью стоит.       — С этого момента, — добавил он тише, наклоняясь чуть ближе, так что слова предназначались уже не залу, а только Хёнджину, — ты не имеешь права быть слабым, даже если захочешь, потому что слабость в нашей семье не прощают, её просто хоронят.       И только после этого он отпустил его, склоняясь в поклоне. За Сонхи последовали и все остальные люди в этом зале. Они кланялись новой главе Имуги, смотрели с трепетом и страхом, ибо понимали: их жизни теперь полностью в его руках. Затем раздались выстрелы, около десятка человек достали из карманов пиджаков стволы, выпуская пули прямо в потолок. Феликс от этого чуть не умер от инфаркта на месте, он вцепился в Криса, пригнувшись. Ладно пара пуль, но когда одновременно глушат со всех сторон..       — Испугались? — Крис, на удивление, накрыл ладонь Феликса своей, большой палец медленно прошёлся по костяшкам. — Это стандартный ритуал передачи власти. Так выражается поддержка.       Когда грохот наконец стих, и эхо выстрелов растворилось где-то под сводами этого помпезного зала, омега понял, что его пальцы до сих пор сжимали пиджак Кристофера мёртвой хваткой.       — Немного, — соврал Феликс. У него до сих пор колени дрожали, и где-то в районе живота всё сжалось в тугой узел от страха, когда эти десять уродов одновременно достали стволы. Он был готов к чему угодно, но не к тому, что тут начнётся долбаный салют из штукатурки.        — Врёте, — выдохнул Крис. — Я же вижу, что вы дрожите.       — Я возьму это? — перебил его омега, кивая на стакан с шампанским, который стоял на столе, и, скорее всего, предназначался Крису. Всё же, не дожидаясь разрешения, он залпом осушил бокал до дна.       Вскоре за спиной Феликс почувствовал присутствие, он кое-как сдержал себя, чтобы не закатить глаза. Вот он, как муха на говне, появился, этот долбаный принц, только что коронованный глава всей их змеиной семейки. Феликс предпочёл бы не видеть его как можно дольше, а лучше — никогда в жизни, потому что от одного взгляда на Хёнджина его подташнивало. Да и Криса он видеть не хотел, тот продолжал стоять слишком близко, слишком настойчиво сжимая его руку своими пальцами. Ему, вообще, если честно, уже надоело находиться в этом зале, где на него глазел каждый, кому не лень, ощупывая взглядами, взвешивая, оценивая, насколько этот кусок омежьего мяса может быть полезен или, наоборот, обуза для их нового хозяина.       — Я заберу своего супруга, — Хёнджин положил свою ладонь на спину Феликса и слегка на неё надавил. Но даже это, казалось бы, незначительное на первый взгляд касание, заставило Феликса вздрогнуть, потому что Хван буквально дышал ему в ухо. — Ну что ты пугаешься, Ласточка?       Хёнджин скользнул взглядом по Крису, а точнее, по расстоянию между ним и Феликсом, затем удовлетворённо кивнул. Рука со спины скользнула к шее, он поиграл с волосами омеги, но при этом пристально смотрел на выродка Хури. Свою вражду они показывали более чем открыто. Если Хван Сонхи и дяди ещё как-то сглаживали углы, Хёнджин подобным заниматься не собирался. Имуги взлетит, только если ей помочь, а волк на хвосте лишь тормозил процесс.        Кристофер усмехнулся, потом чуть опустил взгляд, думая, что следующим движением разозлит Андо.        — Рад нашему знакомству, Феликс, — Крис плавно потянулся к руке омеги, затем поднёс её к своим губам и поцеловал на прощание. Серьёзно, сколько можно? — Больше не пугайтесь выстрелов, ибо в этом доме они будут звучать постоянно.        Хёнджин внутри усмехнулся. Он ненавидел предсказуемых людей. А Кристофер в данный момент именно таким и выглядел.        — Взаимно, Кристофер, — голос омеги звучал на удивление мягко, даже томно, что совершенно не вязалось с тем, как бешено колотилось его сердце. Феликс не отпускал ладонь Криса, и глядя прямо в глаза Хёнджину, добавил с приторной, почти невинной улыбкой: — Спасибо, что научили меня правильно реагировать на салюты. А то мой супруг, — Феликс выделил это слово так, будто пробовал его на вкус, — вечно забывает предупредить, что в его присутствии палят в потолок или в стену при каждом удобном случае.        Хёнджин, который секунду назад смотрел на Криса с победоносной усмешкой владельца, вернувшего свою игрушку, застыл. Его пальцы, всё ещё игравшие с волосами Феликса, намертво впились в пряди, натягивая их почти до боли.       — Ласточка, если тебе так нравятся салюты, я устрою их специально для тебя. В приватной обстановке, — игривая нота в голосе мгновенно исчезла.       Кристофер, прекрасно понимая, что только что Феликс подлил масла в огонь куда эффективнее, чем он мог бы сам, лишь криво усмехнулся, поднимая руки в жесте капитуляции и наконец-то отпуская руку омеги.       — Мы, пожалуй, пойдём, — процедил Хван.        Он бросил на Кристофера короткий взгляд, полный молчаливого превосходства, и тот ответил ему тем же. Внешне спокойно, даже вежливо кивнул, но в глубине глаз плескалась такая же лютая ненависть. Двое хищников одного веса, вынужденных улыбаться друг другу, чтобы не разнести помещение в щепки. Хёнджин плавно увлёк Феликса за собой, уводя его от стола, где остался стоять этот выродок Хури, и направился в центр зала.       — Ты самый ужасный и отвратительный человек, которого я только знаю, — прошипел Феликс.       Хёнджин лишь усмехнулся краешком губ, шагнул ближе, и не спрашивая, перехватил его за запястье, резко вытягивая в исходную стойку. Пальцы сжались сильнее, чем нужно, почти болезненно.       — Буду считать это комплиментом, — альфа сощурился, и в следующую секунду громкая музыка ударила по барабанным перепонкам. Хёнджин начал движение первым, он плавно дёрнул Феликса на себя, почти сталкивая их грудью к груди, и тут же развернул его, ладонь легла на талию, фиксируя.       Феликс сбился уже на втором шаге — поставил ногу не туда, задел его, запнулся, но Хёнджин тут же снова его развернул.        — Свадебный танец, — почти лениво бросил он, делая очередной шаг, — не споткнись, пока танцуешь с самым ужасным и отвратительным человеком, — он нарочно ускорил темп, заставляя Феликса подстраиваться, почти сбивая ритм. — Ты вообще когда-нибудь танцевал? — поворот вышел резким, Феликс едва удержал равновесие, потому что Хёнджин отпустил его на долю секунды позже, чем должен был.       Омега в жизни ничего не танцевал, тем более какие-то свадебные танцы. И именно поэтому сейчас чувствовал себя самым настоящим бревном, если не хуже. Зато Хёнджин был увереннее всех на свете, ноги его то и дело вытворяли какие-то супер вывернутые пассы, будто жили своей собственной, отдельной от всего человечества жизнью, руки под такт музыки подхватывали, а тело было таким пластичным, что аж бесило. Феликс не мог найти объяснение тому, как мафиози мог танцевать настолько хорошо. Ну серьёзно, где, в какой момент своей криминальной карьеры он успел научиться так выделываться?       — А вообще… — он наклонился ближе, так, что слова почти касались губ, и в этот момент резко потянул его назад, заставляя прогнуться, удерживая лишь одной рукой за спину, — хорошо играешь. Ты произвёл на Криса впечатление, я это по его глазам понял. Молодец, Ласточка.        Он вернул его в вертикаль так же резко, как и отпустил. Феликс снова чуть запоздал с шагом. Хёнджин намеренно не стал подстраиваться, позволяя этой неловкости проявиться.       В ответ Феликс не отстранился, как того, вероятно, ожидал Хёнджин. Наоборот, омега сделал шаг вперёд, сокращая и без того неприлично маленькое расстояние. В тусклом свете софитов глаза Феликса сверкнули холодным, почти злым блеском, когда он, вытянув шею, приблизился к уху Хёнджина.       — С чего ты взял, что я играл? — Феликс буквально выплюнул эти слова. — Мне его общество понравилось куда больше, чем твоё.        Эти слова полоснули по самолюбию Хёнджина, он ненавидел, когда его сравнивали с этим ублюдком Хури. Его челюсть скрипнула от напряжения, но он не сказал ни слова. Слова сейчас были бы лишними. Он говорил только телом.       Его руки, до этого скользившие по талии, резко сместились. Одна вжалась в поясницу, заставляя Феликса прогнуться и ещё теснее прижаться к нему всем телом, а вторая взметнулась к шее, пальцы грубо, почти жестоко запутались в волосах на затылке, запрокидывая голову омеги назад. Их танец перестал быть плавным, а когда музыка достигла своего пика в низком аккорде, Хёнджин опустил голову. Он сделал это медленно, давая Феликсу время осознать, что происходит, но не давая ни секунды, чтобы отстраниться. Его наглые губы прижались к метке, он открыто втянул в себя запах омеги и немного прикусил кожу.       Феликса словно током ударило. Резкая волна удовольствия ударила прямо в живот, заставив ноги подкоситься. Это был инстинкт, реакция тела на прикосновение, просто реакция, которую невозможно контролировать разумом. Колени омеги затряслись, и он, потеряв опору, начал оседать, но Хёнджин был готов. Его рука, всё ещё лежащая на пояснице, сжалась, удерживая Феликса на весу, не давая упасть.       Они замерли в центре зала: Феликс, полулежащий в руках альфы, с расширенными зрачками и приоткрытыми от шока глазами, и Хёнджин, нависающий над ним, с хищной усмешкой на лице.        Он не сказал ни слова в ответ на колкость Феликса. Он просто укусил его на глазах у всех, потому что мог это сделать. Потому что он — конченый придурок.        — Я спрошу у тебя снова, когда ты узнаешь его получше, — голос Хёнджина превратился в опасное, рычащее шипение. — И на будущее, не смей ставить моё и его имя рядом. Никогда, — он снова его развернул, скрепив замок из рук у живота. — Мы уезжаем через пару минут, у нас дела.

***

      Феликс понятия не имел, какие там у Хвана дела, и если честно, участвовать в этом дерьме сегодня он не собирался. Единственное, чего он сейчас хотел, — так это смыть с лица чёртов марафет, который уже стягивал кожу, как маска, сорвать с себя костюм, который сдавил всё, что только можно и нельзя, и стащить с пальца кольцо. Кольцо, кстати, можно было бы затолкать этому альфе поглубже в задницу, пусть потом объясняет врачам, как так вышло.       Пройдя все девять кругов ада, с улыбками, поклонами и лицемерным «рад знакомству, чёртов убийца», от которого уже сводило скулы, они наконец выбрались наружу. Воздух ударил в лицо прохладой, но легче от этого не стало. У входа их уже ждал полностью затонированный чёрный мерседес.        — Феликс, можно тебя на секунду, — раздалось сбоку, — он тут же обернулся. Атлас бежал к нему со всех ног, запыхавшийся, с красными щёками и паникой в глазах. Сзади плёлся Муар, спокойнее, но лицо тоже было напряжённым.       Вот только этого не хватало.       Феликс неловко повёл плечом, уже заранее чувствуя, как снова становится стрёмно. Обсуждать то, что он случайно увидел в коридоре, ему хотелось примерно так же, как снова вернуться в этот чёртов дом.       — Мы спешим, — ответил за него Хёнджин. Он даже не посмотрел толком на двойняшек. — Поговорите потом.       — Да ладно тебе, — Муар тут же вклинился, как будто ждал момента, что придётся уговаривать кузена, и легко схватил его за локоть, — не будь занудой, — он состроил настолько жалкое выражение лица, что Хёнджин мгновенно сдался. — У вас вся ночь впереди, — добавил омега с ленивой ухмылкой, — всё успеете. Или ты уже расписал её по минутам, а?       Феликс скривился. Пока он мысленно проклинал всех присутствующих, Атлас уже успел перехватить его за запястье и потянуть в сторону, как будто боялся, что Феликс сейчас сядет в машину и исчезнет навсегда.       — Слушай, это важно, — выдохнул он, наклоняясь ближе, — ты…       — Если ты сейчас скажешь…       — Не говори никому о том, что видел, — Атлас поджал губы, стараясь не смотреть в глаза Феликса. — Особенно кузену. Ты должен понять моё положение, если кто-то узнает… Если отец узнает…        Феликс, не дав Атласу договорить, обхватил его руки. От этого резкого движения омега поднял голову и наконец-то посмотрел в глаза.       — Я не скажу, не бойся, — голос Феликс старался сделать мягким. Он правда хотел сохранить всё увиденное в тайне. Во-первых, не его это дело, кто с кем спит. А во-вторых, вид омеги был уж слишком разбитым. Тогда в казино оба из двойняшек были уверенными, а сейчас Атлас буквально дышать нормально не мог, то и дело бегая глазами. — Не переживай об этом.       Феликс улыбнулся, впервые, наверное, за вечер, искренне. Всё же двойняшки были единственными, кто мог хотя бы косвенно его понять, да и рядом с ними Феликс не чувствовал себя куском мяса, которым только пользуются.        — Этот человек… он.. — омега замялся, прикусив губу, — он дорог мне. Очень сильно дорог. Это не развлечение на один раз, — в уголках глаз выступили слёзы. Феликс напрягся, чего-чего, а вот этого он не ожидал. — Я говорю тебе это, потому что ты внушаешь доверие, потому что ты теперь семья, — голос хоть и дрожал, но был ровным. — И, пожалуйста, никогда не манипулируй мной, владея этой информацией.       Феликс аж вздрогнул. У него и мысли не возникало о том, чтобы использовать это против него — но сам факт, что Атлас произносит это вслух заранее, словно просит пощады за что-то, в чём даже не виноват, болезненно отозвался внутри. Сколько раз его уже ломали, если он ожидает этого от каждого?       — Не буду, обещаю, — Феликс не выдержал. Его чёрствый слой, накопленный в этом клане за какую-то жалкую неделю, слетел мгновенно. Он прижал к себе омегу, что был ниже примерно на голову, и обнял, мягко поглаживая по спине. — Не плачь. Вы с Муаром сами говорили, что они не должны видеть слёзы, — под «они» Феликс имел в виду всех альф этой чокнутой семейки.       Атлас всхлипнул сильнее, цепляясь за ткань белого пиджака Феликса, а затем судорожно закивал головой.       Они постояли так ещё несколько минут, пока голос Хёнджина не нарушил эту больную идиллию.        — Поехали… — стоило Хёнджину увидеть слёзы Атласа, как его лицо тут же изменилось. Он нахмурился брови и напряг челюсть. — Кто тебя обидел?        Атлас тут же вытер их, шмыгнул и поднял голову как можно выше, глазами ища своего брата. Муар тоже был напряжён — это было понятно по тому, как тот кусал нижнюю губу, по резким движениям пальцев, которые он без конца мял.        — Атлас? — ещё раз повторил Хёнджин, только уже более настойчиво. Когда альфа понял, что омега не скажет и слова, перевёл взгляд на Феликса. — Ласточка?        — Омежьи секреты, которые альфа не поймёт, — Феликс закинул руку на плечо Атласа и подозвал к себе Муара. Тот среагировал мгновенно, в глазах обоих появилась надежда. — Ты же сам сказал мне, чтобы я с ними подружился. Встречай новое трио Имуги.       Хёнджин усмехнулся и Феликсу совершенно не поверил. Этот омега оказался куда коварнее, чем он думал. Врёт прямо в лицо и совершенно не боится, однако судя по лицам двойняшек, те ему более чем доверяли, поэтому Хёнджин не стал и дальше мучать Атласа с допросами.       — Считай, что ты сам создал трёхголового монстра, — Феликс улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.       — Всё нормально, Хёнджин, — наконец-то сказал Атлас, и в отличие от разговора с Феликсом пару минут назад, сейчас его голос не дрожал. — Не будем больше вас задерживать, — он выбрался из хватки Феликса и улыбнулся.       Феликс посмотрел на него, а затем перевёл взгляд на Муара, тот кивнул в знак благодарности. Муар был в курсе всей этой ситуации, и от этого Феликсу стало как-то спокойнее. Одно радовало — этот бедный омега не один в змеином доме.        Они вернулись к мерседесу, Феликс уже потянулся к задней двери, чтобы занять своё место и хотя бы полчаса не видеть ненавистную физиономию своего новоявленного мужа, как дверь с тихим щелчком отворилась изнутри. Из салона, развалившись на водительском сиденье, высунулась голова Серина. Серая линза его безумных глаз блеснула в уличном свете, а губы растянулись в ухмылке, обнажающей все тридцать два зуба.       — А он что тут забыл? — Феликс перевёл полный непонимания взгляд на Хёнджина, потом снова посмотрел на Минхо, чувствуя, как начинает дёргаться глаз. — Серин, честное слово, может, вам двоим стоило сыграть свадьбу?        — А кто будет спускать Андо с небес на землю? Сегодня я ваш водитель, — Минхо не моргнул и глазом, а уголок его губ дёрнулся в усмешке. — Отвезу вас двоих в прекрасное свадебное путешествие. Прыгай, Феликс.       — Можешь сразу отвезти меня в психушку, — Феликс дернул ручку передней двери, но та оказалась заблокирована. — Или в колонию строгого режима, потому что когда-нибудь я его убью.       Хёнджин, стоявший чуть позади с рукой в кармане брюк, усмехнулся. В этом звуке было столько превосходства, что у Феликса свело скулы от злости. Хёнджин открыл заднюю дверь и небрежно плюхнулся на кожаное сиденье, тут же ослабляя бабочку на шее, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки, обнажая ключицу.       — Я не сяду с ним, — процедил омега, брезгливо поморщившись. Ещё не хватало жаться к этому альфе на заднем сиденье, чувствуя его запах всю дорогу. — И какое ещё, нахуй, свадебное путешествие?       — Как же я скучал по твоему грязному языку, Ласточка, — он похлопал по кожаному сиденью рядом с собой. — Давай садись, спереди ты не выдержишь, — Хёнджин лениво кивнул на пассажирское кресло, переглянувшись с Минхо. — Ну или можешь поехать на автобусе. Думаю, они ещё ходят.       — Да ладно, пусть Ласточка полетает, — Минхо сам открыл переднее сидение, приглашая омегу внутрь. — Но не ной потом.       Феликс, шипя что-то про двух клоунов в одном цирке, всё-таки плюхнулся на переднее сиденье, с силой захлопнув дверь. Он демонстративно уставился в лобовое стекло, игнорируя довольное хмыканье сзади.       — Минхо, ты, главное, смотри на дорогу, — протянул Хёнджин с заднего сиденья, развалившись так, будто едет в лимузине. — А то я чувствую, как Ласточка боится.        — Я боюсь, что ты сейчас подавишься своим языком, придурок, — огрызнулся Феликс, но договорить не успел.       Мотор завёлся. Минхо, не говоря ни слова, с улыбкой маньяка выжал сцепление, и машину буквально выстрелило с парковки. Феликса вдавило в кресло, и он едва успел схватиться за ручку над головой.       — Блять! — заорал он, когда стрелка спидометра поползла вверх с такой скоростью, что за окном всё превратилось в одно размытое пятно.       Минхо только сильнее усмехнулся, закинув язык за щёку. Одна рука на руле, а вторая переключала передачи с грацией робота-убийцы, его взгляд был прикован к дороге, но на губах играла та самая идиотская улыбка. Сзади раздался низкий, вибрирующий смех Хёнджина, который, казалось, вообще не чувствовал опасности. Наоборот, альфа откинулся на спинку, как будто они ехали на обычной скорости.       — Сука! — Феликс зажмурился, когда Минхо влетел в крутой поворот на скорости, от которой, казалось, машина должна была либо перевернуться, либо взлететь. Покрышки противно завизжали, но автомобиль послушно вписался в дугу.  — Сбавь скорость, уёбок!       — Какая интересная лексика, — прокомментировал Хёнджин с заднего сиденья, даже не поморщившись. — Минхо, дорогой, медленно едем, мы так не успеем всё обсудить, а завтра нам уже улетать.        Улетать? Феликс хотел было развернуться к Хвану, но снова не смог пошевелиться.        — Успеем, — коротко бросил Минхо и нажал на газ ещё сильнее.       Феликс побледнел. Он больше не кричал, потому что челюсть свело судорогой. Он видел, как между рядами машин они проскальзывали буквально в миллиметре от столкновения. Каждый обгон казался последним, омега уже мысленно прощался с жизнью.        Когда машина наконец с противным скрежетом тормозов остановилась на красный свет, Феликс сидел, тяжело дыша, с расширенными зрачками и белыми костяшками пальцев, вцепившихся в сиденье.       — Ну я же тебя предупреждал, Ласточка, — Хёнджин поддался чуть вперёд, — что спереди ты не выдержишь. А ты не послушал, — этот придурок, кажется, был в полном восторге от представления.       Феликс медленно перевёл взгляд с одного идиота на второго, чувствуя, как в висках пульсирует кровь.       — Вы… вы оба… — прохрипел он. — Вы просто конченые идиоты! А если бы мне плохо стало?        — Брось, — хмыкнул Хёнджин, наклоняясь вперед, кладя подбородок на спинку водительского кресла, чтобы лучше видеть омегу. — Зато мы тебя на эмоции вывели, а то ты там весь вечер такой холодный был.       — Пульс учащённый, дыхание поверхностное, — констатировал Минхо, глядя на зеленый свет. — Ты в порядке, Феликс. Зато будет что вспомнить о первой брачной ночи, ибо остальная половина не обещает быть такой весёлой.

***

      Как только они переступили порог хёнджиновской квартиры, Феликс пулей рванул в свою комнату. Хёнджин успел уловить лишь смазанное пятно там, где должна была быть светлая макушка, после чего дверь перед его идеально очерченным носом щёлкнула. Хван Хёнджин никогда в жизни бы не подумал, что его собственный муж будет так нагло закрывать дверь прямо перед его носом. Даже если брак был фиктивным, даже если этот самый муж его ненавидел. Такого неуважения к нему ещё никто не проявлял.        — Давай недолго, нам нужно обсудить дальнейшие действия, касательно Криса и Гадюки, — крикнул Хёнджин, чтобы омега услышал его сквозь стену.        — Меня сейчас вырвет из-за вашей гонки! — донеслось из комнаты. — Я пробуду здесь столько, сколько захочу! И только попробуй зайти сюда.        За дверью тут же послышалось какое-то возмущённое копошение, будто Феликс там не просто ходил, а воевал с собственным раздражением. Минхо положил руку на плечо Хвана и выдохнул, едва ли сдерживая смех.        — Я думаю, тебе стоит найти к нему подход, — тихо начал он, оглядываясь, пока взгляд не зацепился за магнитную доску в центре гостиной. Бровь его едва заметно дёрнулась вверх. — Научиться с ним говорить, а не командовать, — он сделал паузу, затем криво усмехнулся. — Но ты, дорогой и злой Андо… почему только лыбу тянешь на все его выходки? Скажи честно, тебе это нравится?       Минхо, не дожидаясь ответа, подошёл к доске, схватил маркер и начал чертить какие-то бессмысленные линии — стёр, потом снова нарисовал, просто чтобы занять руки.       — Не начинай, — коротко бросил Хёнджин. Он скинул пиджак, стянул бабочку и, не глядя, бросил её куда-то на стол, затем медленно закатал рукава рубашки. Ткань натянулась на предплечьях, обнажая вены. — Как же я устал, — выдохнул он наконец, падая на диван и раскидывая руки, вытягиваясь во весь рост. — Ещё и дядя со своим коньяком...       Минхо отложил маркер и сел рядом, чуть повернувшись к нему. Он внимательно смотрел, не моргая почти, вычитывая каждую мелочь: как у Хёнджина сведены брови в привычном напряжении, как уголки губ опущены, будто он давно разучился расслабляться, как в глазах, даже прикрытых, нет ни капли отдыха, только настороженность, как у зверя, который знает: если расслабишься — сожрут.       — Я, конечно, не имею права лезть в ваши семейные дела… — начал Минхо и вдруг замялся. Он отвёл взгляд, будто это давало ему право не договаривать.       Тишина затянулась.       Хёнджин сначала открыл один глаз, лениво, потом второй. Повернул голову к Минхо, смотря прямо, без попытки сделать вид, что он не понял.       — Договаривай.       Минхо сглотнул.       — Будь бдительнее. Даже в кругу семьи.       Хёнджин медленно выдохнул, сцепив пальцы в замок, и снова прикрыл глаза.       — Я бдителен всегда, Минхо. Я бдителен даже с тобой, — произнёс он уже тише. — Не потому, что не доверяю. Потому что если я перестану держать всё под контролем, то нас сожрут, — альфа открыл глаза, в которых не было злости или холода, не было того, что он обычно демонстрировал другим. Там была только усталость. — Ты же сам знаешь, как это работает, — продолжил он, чуть наклоняясь вперёд, упираясь локтями в колени. — Здесь не про «верю/не верю».        Минхо не ответил сначала, он смотрел на него внимательно, будто проверял, где сейчас Хёнджин говорит как глава клана, а где как человек.       — Ты знаешь, что я верен тебе всегда, — спокойно сказал Серин. — С самого детства.       Хёнджин едва заметно усмехнулся, уголком губ, и покачал головой.       — Я знаю, Минхо, — он положил руку поверх его ладони, заглядывая в глаза. — Однако ты — моя самая большая проблема. Потому что ты единственный, на кого я рассчитываю… и единственный, кому бы я доверил свою жизнь.        Минхо замер теперь по-настоящему, потому что обычно таких слов из Хёнджина не вытянешь. Он тихо выдохнул через нос, отвёл взгляд, чтобы скрыть, как это всё-таки отозвалось глубже, чем он ожидал.       — Наконец-то хоть что-то человеческое сказал, — пробормотал Серин, но уже без прежней колкости.       Хёнджин снова откинулся на спинку дивана, запрокинул голову, закрывая глаза.       — Не привыкай, — хмыкнул он.       И именно в этот момент дверь распахнулась. Феликс появился в проёме, закутанный в плед так, будто мир снаружи был враждебной территорией: в свободных клетчатых штанах, босиком, с растрёпанными волосами и с чистым лицом, без макияжа.       Он остановился, окинул их долгим, недовольным взглядом и прищурился.       — Быстрее выкладывай про свой план, — протянул он, голосом, в котором сквозило откровенное раздражение. — И что это за доска? Ты в следователя решил поиграть?       Он подтянул плед повыше, шагнул внутрь комнаты, морщась, будто сам факт их присутствия его бесил, и забился в угол дивана, поджимая к себе ноги. Хёнджин завис на секунду, потому что вот этот вид омеги его нормально так разъебал. В свободных светло-синих штанах, в такой же мешковатой кофте, из ворота которой выглядывала тонкая шея, и в этом дурацком пледе, он… он выглядел уязвимым. Хёнджин привык видеть Феликса злым, колким, тем, кто всегда держит лицо и броню. Он не представлял его в чем-то таком воздушном, видел лишь в строгих костюмах и в полицейской форме, которая напрочь стирала все его мягкие черты, заостряя углы. Сейчас же, сжавшись в комок, он казался почти хрупким, и веснушки, рассыпанные по переносице и скулам, вдруг стали единственным, что он видел. Это было неправильно. Это выбивало из колеи.       — Челюсть подбери, — шепнул ему Серин, за что тут же получил локтем в солнечное сплетение и был вынужден рухнуть обратно на диван, хватая ртом воздух.        — Начнём, — голос у Хёнджина был хриплым, будто он несколько часов не разговаривал, а слова царапали горло. Он всё ещё откровенно говоря пялился на Феликса, не в силах поверить, что этот омега может быть вот таким. Внутренний альфа, дремавший до этого, глухо рыкнул где-то в подсознании, требуя не смотреть, а подойти. Хёнджин подавил этот порыв с трудом, чувствуя, как предательски твердеют мышцы спины. — Главная задача сейчас — это сделать так, чтобы Крис поверил тебе, — он написал цифру на магнитной доске, из-за чего получил смешок.       — Я как будто на планёрке с шефом, ей-богу, — Феликс подпёр рукой щеку, медленно хлопая ресницами. Этот жест был настолько расслабленным, настолько домашним, что Хёнджин снова пропустил удар под дых.       Он себя мысленно избил и отправил на тот свет за то, что все ещё продолжает думать об этом чёртовом омеге, о его веснушках и о том, как бы он смотрелся, если бы пледа не было, вместо того, чтобы сконцентрироваться на деле.       — А лучшего работника месяца выберем в конце? — лениво протянул Феликс, и в его глазах мелькнул знакомый едкий огонек, который Хёнджин, как ни странно, сейчас посчитал спасательным кругом. Да, давай, огрызайся. Так проще.       Минхо, что теперь решил сидеть молча, с глазами голодного кота, наблюдал за ними, переводя взгляд с одного на другого, явно считывая состояние. Он пока не вмешивался, но на его тонких губах застыла предвкушающая улыбка знатока.       — Ты должен расположить его к себе. Должен заставить понять, что ты на его стороне, — Хёнджин продолжил, стараясь не смотреть в сторону дивана. Он схватил маркер так, что пластик треснул, и продолжил что-то выводить на доске, а затем и вовсе достал из-за тумбы плотную крафтовую папку, перевязанную бечёвкой. — Когда он тебе поверит, то попытается уничтожить меня через тебя.       — Очень интересно, каким это образом, — пробубнил Феликс, ставя ноги на пол. Он лениво взял папку, пальцы нехотя поддели кончик бечевки.       Хёнджин наконец развернулся, скрестив руки на груди, наблюдая за реакцией. В комнате повисла тишина, нарушаемая только шелестом бумаги.       Феликс открыл папку.       Первое фото, что попало ему в руки, заставило его замереть. На карточке из плотной матовой бумаги был изображён мужчина. Вернее, то, что от него осталось. Лицо представляло собой кровавое месиво: разорванная губа, из-под которой виднелись осколки зубов, заплывший глаз, превратившийся в сине-багровую щель, и кожа, покрытая глубокими гематомами, переходящими в черноту. Снимок был сделан при жестком верхнем свете, который подчеркивал каждую неровность сломанного носа и въевшуюся в складки лица грязь. На втором фото был другой человек — его руки были вывернуты под неестественным углом, с пальцами, которые смотрели не туда, куда нужно анатомией.       — Что это? — спросил Феликс, вертя в пальцах глянцевый снимок.       — Это бои, а точнее их последствия, — без каких-либо эмоций ответил Минхо сбоку, пока Хёнджин внимательно наблюдал за реакцией омеги. Не испугался. Молодец. — Клан Хури, как и большинство, зарабатывает на клубах и незаконном обороте наркотиков, однако эта ниша слишком заполнена людьми. Поэтому Хури устраивают бои, где люди буквально дерутся на смерть. Бой заканчивается всегда одинаково: ты либо жив и уносишь кучу денег, либо сдыхаешь здесь же, на ринге, чтобы уборщики выскребали твои останки шваброй.       Феликс тяжело сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он убрал фотографии и зарылся обратно в плед, но тепло больше не спасало. Перед глазами все еще стояли снимки: тела, сваленные в груду, как мешки с мясом; лица, в которых нельзя было узнать людей; пол, залитый чем-то темным, блестящим под софитами. Он видел смерть раньше, но здесь… здесь это было не просто убийством. Здесь это было развлечением под дорогой алкоголь и крики толпы.       — Хочешь сказать, что на этих фотографиях?… — голос Феликса сел, превратившись в хрип.       — Да, трупы, — отрезал Хёнджин. В его тоне не было и тени сомнения или оправдания. Только констатация факта, от которой кровь стыла в жилах. — Я ставил на то, что тебе станет жалко этих людей. И тебе стало. Поэтому ты готов слушать дальше.       Феликс вскинул голову, вцепившись глазами в Хвана. Неужели у него вообще нет никакого чувства сострадания? Как можно говорить об этом так спокойно? Как можно смотреть на эти фотографии, на искалеченные тела, на чью-то боль, превращённую в товар, и просто… использовать это как рычаг? Он вдруг остро, до рези в груди, понял, что находится в логове хищника. Что Хёнджин не просто альфа с тяжелым взглядом и проблемами с контролем. Он — часть этой системы. Он дышит этим воздухом, пахнущим кровью и деньгами, и считает это нормой. А Феликс… Феликс был здесь чужим.       — Метка, — альфа кивнул на шею омеги, и Феликс инстинктивно прижал к ней руку, пытаясь закрыться, спрятаться.        — Твой отец рассказал мне, что она значит, — сухо ответил омега, продолжая сжимать шею. Пальцы дрожали, но он не мог их убрать. — Ты надеешься, что Крис с моей помощью устроит такой же переворот, как и твой дед-омега?       — Я надеюсь, что он задумает подобное, — Хёнджин усмехнулся, скрестив руки на груди. — Чтобы свергнуть меня, ему нужен кто-то, кто мог бы управлять кланом — и как раз таки тут появится крыса. Гадюка не смог бы совершить подобное в одиночку, ему нужен кто-то вроде Криса. А Крису, чтобы пойти на враждебный клан войной, нужна власть. И тут появляется омега, у которого есть эта власть. Как удобно, не правда ли?       Феликс сжал кулаки, смотря на новый стеклянный столик перед собой, точно такой же, какой он разбил неделю назад. Стекло было идеально чистым, прозрачным, и это бесило ещё больше. Словно ничего не случилось.        — Почему ты так уверен, что я не предам тебя? — омега посмотрел в глаза альфе, взгляд злой, почти что бешеный. В нем было лишь презрение и ничего более. — Ты чудовище, Хёнджин! Такое же чудовище, как и Крис! Ты ничем от них не отличаешься, ты делаешь это лишь для того, чтобы сохранить свою власть!       Феликс снова схватил папку и кинул её прямо в Хёнджина. Крафтовые листы разлетелись по полу, фотографии трупов рассыпались веером, заскользили по паркету, замирая у ног альфы. Омега тяжело дышал, грудь ходила ходуном, а щёки горели румянцем.       — Тебе же плевать на этих людей, — продолжил он, голос срывался на визг, но Феликс не мог остановиться. — Плевать вообще на всех! Ты используешь их смерть как аргумент, как разменную монету! Они не люди для тебя, они — инструменты! И, если честно, меня тошнит от этого лицемерия.       Он хотел сказать что-то еще, но слова застряли в горле, потому что Хёнджин смотрел на него тяжело, непроницаемо, и только лёгкое подрагивание челюсти выдавало, что омега попал в цель.       Минхо, который до этого внимательно наблюдал за этими двумя, вдруг вздрогнул из-за вибрации в заднем кармане брюк. Он достал телефон, и его глаза на долю секунды расширились. Экран горел белым светом. Сообщение от неизвестного номера. Неизвестный абонент: Верни мне мою вещь, Ли Минхо.       Пальцы сами собой сжались на корпусе телефона. Минхо перечитал сообщение трижды, и только сейчас до него дошло, что он не сказал Хёнджину про того омегу в сердце Имуги. Маленький, наглый и с сексуальным акцентом.       Минхо усмехнулся уголком губ, чувствуя, как внутри разгорается странный, почти болезненный интерес. Он скажет Хвану, но потом. Минхо быстро набрал ответ, пальцы летали по экрану.

Минхо:

Верну при одном условии.

      Минхо уже убрал телефон в карман, сделав вид, что ничего не произошло, однако ответ пришёл слишком быстро, будто тот на другом конце только и ждал. Неизвестный абонент: Какое условие?       Минхо снова достал телефон, прикрывая экран ладонью, чтобы никто не видел. Он чувствовал, как сердце начинает биться быстрее: глупо, по-детски, от одной только переписки с неизвестным абонентом, который каким-то образом узнал его имя и номер.

Минхо:

Поужинай со мной. 

Но без маски.

И как ты узнал моё имя и номер?

      Три точки замигали, исчезли, появились снова. Минхо задержал дыхание. Неизвестный абонент: Завтра в девять вечера.  Адрес вышлю.  И платишь ты. No tardes, marica.       Минхо убрал телефон, чувствуя, как кончики ушей предательски горят, затем вернулся к наблюдению за разборками альфы и омеги.       — Потому что в отличие от Криса, я отпущу тебя, — ответил Хёнджин, и в его голосе впервые за вечер проскользнуло что-то живое. Что-то, что можно было принять за уязвимость, если бы Феликс не был так зол. — И если тот будет врать тебе в лицо — я хотя бы говорю об этом прямо. Ничего личного, Феликс, это бизнес.       — Бизнес? — Феликс рассмеялся, но смех вышел горьким, надломленным. — Ты называешь это бизнесом? Смерть людей, которых ты сам же, возможно, и отправил на этот ринг, потому что они были тебе неугодны? Или потому что на них можно было заработать?       — Ты не знаешь, о чём говоришь, — голос Хёнджина стал тише, а ещё злее. — Ты вырос в мире, где есть закон, полиция, правила. В моем мире правила пишутся кровью. И если я не буду тем, кто их пишет, найдется тот, кто напишет их за меня. И поверь, тебе бы его вариант не понравился.       — Мне не нравится твой! — Феликс вскочил с дивана, плед упал на пол, открывая его фигуру, дрожащую от напряжения. — Мне не нравится ни один из ваших вариантов! Вы одинаковые! Вы оба готовы убивать, предавать, использовать людей, как расходный материал! И ты, и Крис, и твой гребанный дед-омега!       — Не трогай моего деда-омегу, — рыкнул Хёнджин, делая шаг вперед.       — А что? Правда глаза режет? — Феликс не отступил. Наоборот, шагнул навстречу, сокращая расстояние до опасного. — Он такой же, как ты. Просто у него была красивая легенда. А у тебя даже этого нет. Ты просто хочешь власти. Просто хочешь сидеть на вершине и смотреть, как все пресмыкаются перед тобой.       — Замолчи, — голос альфы опустился до опасного шепота.       — А то что? — Феликс вскинул подбородок, веснушки на его лице горели пятнами на побледневшей коже. — Ударишь меня? Прикажешь выбросить на улицу? Или тоже отправишь на ринг, чтобы я сдох там за твои деньги?       — Закончим на сегодня, — Хёнджин отвернулся, пытаясь подавить в себе злость, которая буквально орала где-то под рёбрами, требуя выхода. — Иди спи. Завтра мы улетаем.       — Я не собираюсь…       Феликс не успел договорить. У Хван Хёнджина кончилось терпение. Теперь уже точно.        Хёнджин схватил его за подбородок, пальцы впились в челюсть с такой силой, что омега инстинктивно дернулся назад, но альфа держал крепко, не давая сбежать. Альфа внутри Хёнджина, тот самый, дремавший, подавленный, мгновенно встал в стойку. Запах Хёнджина ударил в ноздри, и тело омеги, предательское тело, которое он так ненавидел в этот момент, начало поддаваться. Плечи опустились, взгляд упал, губы поджались, это было инстинктивно и на автомате, вопреки всем его попыткам держать лицо. Из горла вырвался тихий, жалобный скулеж, который Феликс не смог подавить. И от этого звука его самого захлестнуло такой волной отвращения к себе, что он едва не задохнулся.       Феликс хотел бы выцарапать Хёнджину глаза. Он хотел вцепиться в его руку, разодрать кожу ногтями, заставить его отпустить, заставить почувствовать боль. Но тело не слушалось. Оно замерло, ожидая приказа.       — Собираешься, Ласточка, — процедил Хёнджин, и его голос был низким и опасно вибрирующим. Пальцы сжались сильнее, почти хрустнула челюсть. — Мы едем в Катар. Считай это свадебным путешествием. У Имуги там партнёры, у Гадюки — пара клубов. Поэтому Гадюка и Чит полетят с нами. И только попробуй выкинуть что-нибудь в их присутствии.       Феликс смотрел в его чёрные глаза и чувствовал, как внутри всё сжимается от страха и ненависти. Но страх был не его. Это был страх его вторичной природы, а вот ненависть была его.       — Убери от меня свои грязные руки, — выплюнул он.       Он дёрнулся, скинул хватку, Хёнджин позволил, и это было еще унизительнее, потому что означало, что альфа разрешил ему это сделать. Феликс поднял голову, встречаясь с ним взглядом, а затем развернулся и ушел, спиной чувствуя тяжёлый взгляд Хёнджина. Дверь в его комнату он захлопнул с такой силой, что картины на стенах в коридоре затряслись.        — Ну и как тебе такой метод ведения переговоров? — спросил Серин лениво, откладывая телефон. — Довёл омегу до истерики, напугал, а теперь считаешь победой? Ты правда думаешь, что запугиванием можно завоевать лояльность?       — Заткнись, Минхо, — Хёнджин даже не посмотрел в его сторону.       — Да я молчу, — Минхо подошёл ближе, улыбка не сходила с его лица. Он знал, куда бить. — Просто напоминаю, что вы перед Гадюкой и Читом спалитесь моментально, ибо твоя Ласточка сейчас сидит в своей комнате, ненавидит тебя лютой ненавистью и при этом дрожит, потому что его природа сказала ему подчинись. И он это запомнит. И он тебе этого не простит.