What if?

Сознание возвращалось к Питеру медленно, неохотно, как будто кто-то вытаскивал его из глубокой вязкой трясины, в которую он провалился неизвестно сколько времени назад. Сначала появился звук — низкое, едва слышное гудение где-то за стенами, такое монотонное, что оно почти сливалось с тишиной, становясь её частью. Этот звук был неестественным — непохожий на гул города, непохожий на шум башни Старка. Слишком ровный, слишком искусственный, как сердцебиение машины. Затем пришёл свет. Холодный, безжалостно-белый, он пробивался даже сквозь сомкнутые веки, заставляя зрачки болезненно пульсировать. Питер попытался пошевелиться — и тут же пожалел об этом. Мышцы отозвались тупой, ноющей болью, словно по ним прошлись молотком. Он лежал на тонком матрасе, брошенном прямо на пол. Никаких цепей, ремней или наручников. Руки и ноги были свободны. Это удивило его больше, чем если бы он оказался прикованным к стене. На правом запястье сидел широкий металлический браслет — матово-чёрный, без видимых швов, с единственным красным огоньком, который ритмично мигал. Огонёк был крошечным, но в белой пустоте комнаты казался зловещим маяком. Питер не горел желанием проверять, для чего этот браслет. Он осторожно сел, опираясь на локоть. Движение отозвалось болью в рёбрах и в виске. Потрогал висок — кожа была чуть припухшей, но рана уже почти затянулась. Регенерация работала. Уже неплохо. Стены вокруг были обиты мягкими белыми панелями — не бетон, не металл, а что-то пористое, похожее на звукоизоляционный материал. Такие панели используют в студиях звукозаписи. Или в психиатрических палатах для буйных пациентов. Эта мысль заставила его внутренне передёрнуться. Никаких окон. Только белые стены, белый потолок, белый пол — всё одного оттенка, так что углы почти сливались. Дверь — он заметил её только потому, что тонкая линия стыка едва заметно отличалась по текстуре от мягких панелей. Никаких ручек, никаких электронных панелей — просто гладкая поверхность. Рядом с дверью, под потолком, мерцал красный огонёк камеры. И больше ничего. Только он, матрас, браслет и бесконечная белизна вокруг. Одежда исчезла. Вместо шоколадного костюма Вильгельма ван дер Берга на нём были простые серые штаны и футболка из тонкой, но на удивление приличной ткани. Никаких веб-шутеров. Никакого телефона. Никаких личных вещей. Карманы пусты. В помещении было не холодно и не жарко — нейтральная температура, как в офисе или больничной палате. Это настораживало больше, чем холод. Холод был бы ожидаем — пытки, дискомфорт, давление. А комфортная температура означала, что его не собираются ломать грубой силой. Его собирались изучать. Как образец. Как ценный материал, которому нужны подходящие условия. «Я на базе ГИДРЫ. И я понятия не имею, сколько прошло времени. И моё альтер-эго явно раскрыто». Он попытался прислушаться к себе — не к телу, а к тому, другому, что всегда было с ним с тех пор, как паук укусил его. Чутьё. То самое, которое предупреждало об опасности, которое зудело в затылке, когда кто-то целился ему в спину. Он потянулся к нему — и не нашёл. Тишина. Не приглушённое — исчезнувшее. Как будто кто-то выключил рубильник. Там, где обычно гудел этот бессознательный радар, была пустота. Глубокая, абсолютная, оглушающая. Он заставил себя дышать ровно. Паника — непозволительная роскошь. Если он хочет выбраться, нужно думать. Нужно оценить обстановку. Нужно найти слабые места. Его взгляд скользнул по стенам. Мягкие панели. Можно попробовать сорвать одну — посмотреть, что за ней. Но камера под потолком фиксировала каждое его движение. Делать это сейчас, под наблюдением, было бы неразумно. Он снова посмотрел на браслет. Металл плотно облегал запястье, не оставляя зазоров. Никаких кнопок, никаких замков — только сплошная поверхность и мигающий огонёк. Шокер? Маячок? И то и другое? Питер подтянул под себя ноги. Посмотрел на камеру под потолком. Красный огонёк мигал в ответ — бездушный, бесстрастный. — Знаете, — произнёс он негромко, — передайте вашему боссу, что у него отвратительный вкус. Белые стены, белый пол, белый потолок — это угнетает. Хотя бы пару постеров повесили. Или растение какое-нибудь. Знаете, есть исследования, что зелень снижает уровень тревожности у заключённых. Тишина. Только гул за стенами. — А подушка? — он кивнул на матрас. — Я понимаю, у вас тут не отель, но тонкий матрас на полу — это даже для мутанта как-то... не очень. Камера молчала. Красный огонёк всё так же ритмично мигал. Питер вздохнул и откинулся спиной на мягкую стену. — Ладно. Молчите. Он закрыл глаза и помассировал переносицу. Ему было страшно. По-настоящему страшно. Весь этот сарказм, все эти колкости в адрес невидимых наблюдателей — это был просто щит. Защитный механизм. С годами он отточил его до автоматизма — на любую угрозу реагировать иронией. Бандиты с пушками? «Ребята, вы хоть лицензию на эту штуку имеете?» Грабители в банке? «Серьёзно, чулки на голове? Двадцать первый век на дворе, существуют маски». Даже когда Стервятник сбросил его с высоты, он успел отпустить какую-то глупую шутку, прежде чем паутина остановила падение. Сарказм был его бронёй. Его способом сказать миру: «Вы меня не достанете». Но сейчас, в этой белой комнате, без маски, без паутины, без возможности дать сдачи, — сарказм стал тоньше. Прозрачнее. И сквозь него отчётливо проступал страх. Потому что если он перестанет шутить, ему придётся признать: он один. Без оружия. Без связи. И он понятия не имеет, как отсюда выбраться. Перед глазами всплыло лицо Харли. Его улыбка, его «Паркер, ты гений», сказанное с теплотой, от которой у Питера всегда перехватывало дыхание. Харли, который таскал ему кофе, помнил, сколько ложек сахара, и смотрел на него украдкой, думая, что Питер не замечает. Питер замечал. Просто не знал, что с этим делать. Он удивился, когда Кинер всплыл в его голове, но не успел развить эту мысль. Тихий шипящий звук заставил его вздрогнуть и открыть глаза. Дверь — та самая, замаскированная под стену, — плавно ушла в сторону. На пороге стоял человек. Высокий, худощавый, в белом лабораторном халате поверх тёмной водолазки. Яркие, огненно-рыжие волосы были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб — и серебристую прядь, проходившую слева. Голубые, почти ледяные глаза смотрели на Питера поверх тонкой металлической оправы очков. Бледная, почти фарфоровая кожа, ни единой веснушки. Лёгкая, почти доброжелательная улыбка — такая, какую можно увидеть у врача, который зашёл сообщить, что анализы в порядке. Питер замер. На мгновение ему показалось, что сердце остановилось. Человек, стоявший в дверях, был похож на покойника с фотографий из дела — те же огненно-рыжие волосы, те же яркие голубые глаза, та же форма губ. Питер помнил это лицо до мельчайших подробностей: он провёл над телом несколько часов, фотографируя, собирая образцы, изучая рану на виске. Помнил холодную, безжизненную кожу под своими пальцами. Но у того, на столе, седая прядь была справа. У этого — слева. Зеркальное отражение. Буквально. — Доброе утро, мистер Паркер, — произнёс мужчина. Голос у него оказался мягким, хорошо поставленным, с той особенной интонацией, которая бывает у людей, привыкших успокаивать пациентов перед процедурой. — Надеюсь, вам удобно. Извините за скромные условия — мы не ждали гостей так скоро. Хотя, признаться, ждали вас в принципе. Просто не знали точной даты. Питер смотрел на него, пытаясь совместить в голове образ мёртвого тела с этим человеком. Те же рыжие волосы. Та же бледная кожа. Те же голубые глаза. Но седина не с той стороны. — Вы не тот, кого я нашёл, — медленно произнёс он. — Вы… словно зеркальное отражение… Мужчина на мгновение замер. Улыбка чуть дрогнула, а во взгляде мелькнуло что-то вроде профессионального интереса. — Очень наблюдательно, — произнёс он наконец. — Даже слишком. Вы правы — это был Джордж. Мой брат. Близнец. Мы были практически неотличимы. Но с возрастом появились нюансы. Седина пошла с разных сторон. У меня — с левой, у него — с правой. В остальном же — одно лицо. Нас даже родители путали. А вы заметили разницу после одного осмотра. Впечатляет, Паркер. Вы действительно были отличным криминалистом. — Я не «был», — автоматически возразил Питер. — И если Джордж — это ваш брат, то вы... — Скотт Уильямс, — мужчина слегка наклонил голову. — Рад познакомиться лично. Заочно мы уже знакомы, полагаю. Вы изучали моё «тело». — Джордж Уильямс, — медленно произнёс Питер. Фамилия и имя всплыли из памяти, а за ними — строчки из полицейского отчёта. — Он же мёртв. По документам. Пять лет назад. Несчастный случай в лаборатории. Я читал его дело. Сейчас Паркер совершенно не понимал, что происходит. Все мысли в голове путались, и все его планы стали бессмысленными. Неужели он вляпался в неприятности ещё тогда, когда переступил порог дома Уильямса? Скотт вздохнул — почти театрально. — А, да. Несчастный случай. — Он прошёлся вдоль стены и остановился, сунув руки в карманы халата. — Джордж был химиком. Талантливым в своей узкой области, но совершенно неспособным видеть картину в целом. Мы работали вместе много лет. Я занимался генетикой, он — химическим синтезом. Прекрасный тандем, пока он не начинал заводить разговоры о «морали» и «этике». В ГИДРЕ, представляете? Говорить об этике. — Трудно представить, — сухо отозвался Питер. — Вот именно. Пять лет назад в лаборатории, где он работал, произошёл взрыв. Джордж выжил, но мы решили воспользоваться случаем. Объявили его погибшим. Очень удобно — мёртвый человек не платит налоги, не попадает в базы данных, не привлекает внимания. Он продолжал работать тайно, в закрытом крыле. Был полезен. До тех пор, пока не решил, что с него хватит. Скотт помолчал, поправил очки на носу и продолжил уже с оттенком лёгкой брезгливости: — Украл данные, попытался сбежать. Думал, что я его не найду. Наивный. Мы нашли его, допросили и устранили. А тело оставили там, где его должны были найти. Теперь официально мёртв я, а не он. Идеальное прикрытие. Питер слушал и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. — Он был вашим братом, — произнёс он. — Вы работали вместе много лет. А когда он решил уйти — вы его убили. И говорите об этом как о списанном оборудовании. — Потому что он стал бесполезен. — Голос Скотта остался ровным. — Более того, он стал угрозой. Если бы он сбежал и его поймали, он мог выдать все мои проекты. Я не мог рисковать. — Удобная позиция, — процедил Питер. — Реалистичная, — поправил Скотт. — Но давайте оставим Джорджа. Он — прошлое. А вы, мистер Паркер, — будущее. Знаете, когда вы только начали копаться в этом деле, я понятия не имел, кто вы такой. Думал — просто криминалист. Мелкая сошка, которая сунула нос не в своё дело. Хотел вас убрать — приказать своим людям, и всё. Питер напрягся, но промолчал. — А потом, — продолжал Скотт, и в его голосе прорезался почти лекторский тон, — вы сделали нечто неожиданное. Вы пришли на патруль. Помните ту ночь? Чёрные фургоны, перегрузка оружия. Вы сидели на крыше, в этом своём красно-синем костюме, и думали, что вас никто не видит. Но Дин — мой человек — заметил блик от вашего силуэта. Вы ещё камешек сбросили. Неосторожно. Питер замер. Та ночь. Бандиты в переулке. Чутьё тогда слабо звенело, и он списал всё на переутомление. А на самом деле его засекли. Сразу же. С первого взгляда. Именно после этого момента чувство тревоги не покидало его. Жужжало на заднем плане. — Дин доложил мне, — Скотт снова заговорил, расхаживая по комнате, — мы проверили записи, подняли данные о Человеке-пауке. И вышли на вас. Питер Паркер. Криминалист, который слишком интересуется делом Уильямса. Человек-паук, который по ночам летает над Куинсом. Я был поражён. Думал — мелкая сошка, а оказалось — настоящий уникум. Невероятное совпадение. Он остановился прямо напротив Питера и посмотрел на него сверху вниз с лёгкой, почти доброжелательной улыбкой. — Мы начали слежку. Плотную. Очень плотную. Каждый ваш шаг, каждый выход, каждая встреча, каждый визит к тёте, каждый патруль. В голове у Питера словно что-то щёлкнуло. Постоянное ноющее чувство тревоги, которое он испытывал последние недели. Он списывал его на стресс, на недосып. Оно исчезало, как только он заходил в башню Старка. Теперь он понимал: в башню они не лезли. Не хотели светиться. А всё остальное время — следили. И его чутьё знало об этом. Зараза, оно знало, а он его игнорировал. — Вы следили за каждым моим шагом, — медленно произнёс он. — И то чувство тревоги, которое я всё время испытывал, — это были вы. — Скорее всего, — Скотт кивнул с таким видом, будто обсуждал результаты эксперимента. — Любопытный эффект. Возможно, ваше чутьё — это не мистика, а результат гипертрофированной сенсорной чувствительности. Вы улавливаете микровыражения, изменения в позе, частоту дыхания. И когда за вами наблюдают, вы чувствуете это. Ваш организм фиксирует угрозу раньше, чем мозг успевает её осознать. Я бы с удовольствием это изучил. Впрочем, я изучаю. Прямо сейчас. Вы — самый интересный образец, который попадал в мои руки за последние лет десять. Он сделал паузу и продолжил, перейдя на более личный тон: — А потом я узнал вашу фамилию. Паркер. И в памяти что-то щёлкнуло. Я поднял старые архивы — те, что уцелели после чистки двадцать лет назад. И нашёл имена. Ричард и Мэри Паркер. Те самые, которые уничтожили «Феникс». И тут глаза Питера расширились, а Скотт покачал головой. — «Феникс» был моим первым большим проектом. Мы нашли мутировавший организм в лесной глуши. Клетки делились в сотни раз быстрее человеческих, ткани были прочнее кевлара. Мы пытались создать сыворотку на его основе. Солдат будущего. Ваши родители уничтожили всё. Образцы, записи, оборудование. Двадцать лет мне понадобилось, чтобы просто восстановить данные. А теперь, — он усмехнулся, и усмешка эта была почти весёлой, — теперь у меня есть вы. И знаете, я думаю назвать новый проект «Феникс-возрождение». Возрождается из пепла. Буквально. Забавно, правда? — У вас слишком очевидный ход мыслей, — пресно ответил Питер. — Слишком скучно, не думаете? — Я рад, что вы оценили, — улыбнулся Скотт и поправил очки. — Ваш организм уникален. Не только регенерация, но и рефлексы, сенсорика, мышечная сила — всё это на порядок выше человеческой нормы. Плюс ваша подготовка. Я изучал ваше досье, Паркер. Криминалист с отличием, три образования за четыре года. Вы не просто мутант — вы умны. А ваша легенда для аукциона? Безупречная работа. Акцент, манеры, импровизация. Ваша мать работала под прикрытием — возможно, у вас это наследственное. И ваш отец — гениальный биохимик. Вы — продукт двух исключительных людей, Паркер. Генетика. Честно говоря, я в восторге. Питер смотрел на него, чувствуя, как внутри холодеет. Этот человек говорил о его родителях с интонацией коллекционера, оценивающего редкий экспонат. — Мои родители, — тихо сказал он, — погибли, когда мне было шесть. И я не собираюсь быть ответственным за то, что они сделали. — А я и не прошу извинений или ответственности. — Скотт слегка наклонил голову. — Я прошу сотрудничества. Ваш организм нужно изучить. Аккуратно, методично, шаг за шагом. Сначала базовые анализы — кровь, ткани, сканирование. Потом более глубокие тесты. Я не собираюсь вас калечить или убивать. Вы слишком ценный материал. Но я должен понять, как вы работаете. Поэтому давайте договоримся: вы сотрудничаете, я отношусь к вам с уважением. Никаких лишних страданий. Только наука. — Какая-то медвежья услуга, не находите? — улыбнулся Питер. — Выбор без выбора. — Он театрально сделал вид, что к нему пришло великое осознание, и прикрыл ладонью рот. — Подождите, я всё-таки могу отказаться, да? — Я думаю, браслет на вашей руке станет моим аргументом. — Голос Скотта остался спокойным. — Это устройство с дистанционным управлением. Любое резкое движение — и оно ударит вас током. Поверьте, это очень больно. Я бы предпочёл обойтись без этого. Питер смотрел на него. На этого человека с лицом университетского профессора и душой, в которой не осталось ничего человеческого. — Знаете, — медленно произнёс он с приподнятыми уголками губ, — вы говорите «только наука» так, будто приглашаете на конференцию. Но я видел файлы Джорджа. Ваш «Феникс» убивал людей. Десятками. Вы называете это наукой? — Наука требует жертв, — пожал плечами Скотт. — Но вы — другое дело. Вы уникальны. Я не собираюсь вас убивать. Поэтому, пожалуйста, давайте без инцидентов. Вы — ценный образец. Я — учёный, который хочет его изучить. Всё просто. Он посмотрел на камеру, и дверь открылась. В комнату вошли двое — у одного в руках был небольшой прибор, похожий на сканер. — Мы начнём с базовых анализов, — произнёс Скотт. — Кровь, ткани, сканирование. Ничего болезненного. Пока что. Пожалуйста, не дёргайтесь. Браслет реагирует мгновенно. Питер не шевелился. Он знал: сопротивление сейчас бессмысленно. Но он не мог заставить себя не открывать рот. — Знаете, док, — произнёс он, пока охранники приближались, — а вы не думали, что если я такой уникальный образец, может, стоило хотя бы предложить мне воду? Или кофе? Я, между прочим, не пил и не ел с того самого аукциона. А это, на минуточку, было больше суток назад. Или у вас тут политика — «не кормить образцы до первого анализа»? Очень негостеприимно. Скотт усмехнулся. — Ваша регенерация справится. Но я учту ваше пожелание на будущее. А теперь — руку. — Оу, она не так работает, — уныло протянул парень. Охранники схватили Питера за плечи и прижали к стене. Питер не сопротивлялся, но когда один из них занёс сканер над его шеей, он всё же не удержался: — Знаете, в нормальных клиниках хотя бы предупреждают, что сейчас будет немножко больно. И дают леденец. У вас что, совсем сервиса нет? Скотт улыбнулся — почти тепло. — Вы мне определённо нравитесь, Паркер. А теперь — тихо. И кивнул охранникам. Те вдавили Питера в стену с такой силой, что мягкая панель за его спиной прогнулась. Питер дёрнулся — чисто рефлекторно. Браслет взорвался болью. Разряд прошёл через всё тело. Питер закричал — коротко, сдавленно, сквозь зубы, — и его тело обмякло. Сознание погасло. Скотт посмотрел на него — обмякшего, безвольного, сползающего по стене, — и улыбка исчезла с его лица. Осталось только холодное, деловое выражение. — Отнесите его на смотровой стол, — приказал он. Голос стал другим — сухим, резким, без тени прежней теплоты. — Зафиксируйте. Возьмите кровь — полный спектр, включая редкие маркеры. Ткани — срез с внутренней стороны предплечья, образец костного мозга. Сканирование — всё тело, максимальное разрешение. Если регенерация начнёт закрывать место забора до того, как вы закончите, — используйте ингибиторы из холодильника. И не вздумайте повредить основные ткани. Он нужен мне целым. — Да, сэр. Охранники подхватили Питера под руки и поволокли к двери. Скотт проводил их взглядом, затем поправил очки и направился в лабораторию — размеренным, уверенным шагом человека, который точно знает, что делает.

***

В башне Мстителей ночь перетекла в утро, утро — в день, день — в вечер, и снова — в ночь. Прошло почти полтора суток с того момента, как Питер Паркер исчез в слепой зоне служебного коридора. Конференц-зал на восемьдесят седьмом этаже превратился в оперативный штаб. Голографические экраны мерцали над длинным столом, показывая спутниковые снимки лесополосы за Тэрритауном, данные с дорожных камер, списки гостей аукциона и бесконечные строки кода, которые Пятница анализировала в фоновом режиме. На полу, у стены, валялись пустые коробки от пиццы и кофейные стаканчики. Тони Старк стоял у главного экрана, уперев руки в бока, и смотрел на карту. Вторые сутки без сна держали его на кофе, адреналине и упрямстве. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывал кадр: Питер, рухнувший на колени в том проклятом коридоре. И он снова открывал их. — Пятница, что по фургону? — Анализ записей с дорожных камер в радиусе ста пятидесяти миль от последней точки сигнала продолжается, босс. Совпадений по прямому описанию нет. Я расширила поиск по косвенным признакам и подключила спутниковые снимки. Стив сидел за столом, просматривая списки личного состава группы быстрого реагирования. Ванда и Вижн перебирали записи с камер наблюдения. Наташа координировала работу с Хилл — три голографических экрана парили перед ней. — Что-нибудь по гостям? — спросил Тони. — Волков, Ингрид, Чен засветились в операциях ГИДРЫ за последние годы. Но конкретных адресов это не даёт. Есть одна ниточка: Элеонора фон Хольц спонсировала биотехнологические лаборатории. Две из них находились в северной части штата. Обе закрыты, но одна была продана через подставную фирму. Я пытаюсь отследить цепочку владельцев, однако документы оформлены на людей, которых либо не существует, либо которые официально мертвы. Тони нахмурился, но ничего не сказал. Брюс, работавший в лаборатории этажом ниже, вывел свою голограмму в зал. — Я закончил анализ оружия. Инфразвуковой излучатель и импульсный шокер — не серийные модели. Собраны вручную. Конструкция очень специфическая. Я порылся в архивах — в том массиве старых файлов, которые удалось вытащить из дела Уильямса. Там были обрывки отчётов, не связанных с делом напрямую. Я заметил в них повторяющееся кодовое обозначение — «Феникс». Оно мелькало в нескольких документах двадцатилетней давности. Рядом с ним — номенклатура оборудования, очень похожая на то, что использовано в оружии. Судя по обрывкам, это был какой-то сверхсекретный проект ГИДРЫ, связанный с биологическими экспериментами. Но самих данных о проекте практически нет — только косвенные упоминания. — «Феникс», — медленно произнёс Тони. — Это что-то из старых разработок. Если оружие взято оттуда, значит, кто-то имеет доступ к архивам. — Или сам участвовал в проекте, — добавил Брюс. Работа продолжалась. Сэм и Клинт уехали изучать местность с дронами и доложили, что тепловизор зафиксировал активность к югу от Тэрритауна — старый завод, подземный уровень, не обозначенный в планах. Энергопотребление небольшое, но стабильное. Пятница сравнила эти данные с архивными картами и не нашла совпадений с известными базами ГИДРЫ. Возможно, это было что-то новое. А возможно — просто заброшенный объект, который кто-то использовал для других целей. Наташа продолжала копать под фон Хольц, но финансовые цепочки обрывались. Лаборатория была продана фирме-однодневке, та — другой, вторая — третьей. След терялся. Шли часы. Доклады становились всё более однообразными. Ничего. Ничего нового. Никаких точных координат. Тони стоял у карты, чувствуя, как внутри закипает глухая, бессильная ярость. Они знали, где искать, но не могли найти. Полтора суток — и ничего конкретного. Он смотрел на красные сектора, расползавшиеся по карте, и думал о том, что где-то там, в одном из этих квадратов, Питер сейчас, возможно... Он не закончил мысль. Вместо этого он резко развернулся, смахнул все голограммы одним движением — экраны погасли, карта исчезла, данные рассыпались, — и молча вышел из конференц-зала. Стив приподнялся было, но Наташа остановила его коротким движением руки. — Пусть идёт, — тихо сказала она. Тони уже шагал по коридору, не разбирая дороги. Полтора суток. Нужно было искать по-другому. Нужно было найти что-то, что они упустили. Он вызвал лифт и поехал вниз, даже не отдавая себе отчёта, куда именно направляется. Просто прочь из этого зала, прочь от этих бесполезных карт и графиков. Он не знал, куда идти. Но знал, что больше не может сидеть на месте. А в мастерской, этажом ниже, Харли Кинер сидел один. Дрон так и лежал разобранным на столе, паяльник давно остыл. Он смотрел на застывший кадр на планшете — Питер в шоколадном костюме, с холодной улыбкой. В голове крутились мысли. Он отложил мысли про акцент, манеры и костюм, заострив внимание на более повседневных вещах. Рефлексы: как Питер всегда слышал шаги за секунду. Как поймал паяльник, не глядя. Как обернулся до того, как Харли коснулся его плеча. Это не просто хорошая реакция. Это что-то другое. Физическая форма Питера, да и способности тоже. Парень тягал тяжести так, будто бы они были пушинками. Фотографии супергероев, которые он делал в подростковом возрасте… Работа с проектами, связанными с Человеком-пауком… Он не делал выводов. Просто собирал факты. «Между нами ничего нет. Мы друзья. Коллеги. Он не обязан мне рассказывать». Но легче не становилось. Он взял телефон, открыл чат с Питером. Последнее сообщение. Не прочитано уже почти двое суток. И снова взялся за паяльник. Надо чем-то занять руки. Ждать и верить, что Мстители справятся. Что Питер вернётся. И когда он вернётся, Харли обязательно задаст ему все эти вопросы. Не с упрёком — с беспокойством. Потому что какая разница, кто Питер на самом деле, если с ним всё будет в порядке.