Соло для пустоты

Дни слились в изматывающую череду замечаний и затаившихся обид. Репетиции под руководством Кайло Рена никому не казались привычной работой, как было под руководством По Дэмерона — теперь это было каторгой, которую нельзя было пропустить. Рен не кричал — он констатировал факты, и это резало глубже любого крика и громкого обвинения. Изменяя привычному укладу, Рей начала приходить за пятнадцать минут до начала репетиции, настраивать «Солнце» в гробовой тишине, избегая взглядов коллег, которые тоже были заняты своими инструментами. Прежнее братство оркестра рассыпалось под давлением этого всеобъемлющего молчания — люди боялись лишний раз закашлять, опасаясь острых слов Рена на этот счет. Однажды он остановил репетицию из-за того, что гобоист сделал вдох «слишком театрально». Другой раз заставил всю группу ударных повторять два такта целый час, потому что тембр литавр его «разочаровал». Но его главной мишенью неизменно оставалась Рей. Казалось, он слышал малейшую фальшь в ее звуке, улавливал тень неповиновения в ее позе. Он не обращался к ней по имени — только «концертмейстер», и это звучало как обвинение в самых страшных грехах. «Концертмейстер, Ваш форшлаг запаздывает на миллисекунду. Вы тянете время, как будто у нас его в избытке». «Концертмейстер, это пиано, а не пианиссимо. Вы глухи или просто невнимательны?». «Снова. Только первая скрипка. Остальные — наблюдайте, как не следует играть». Она играла. Снова и снова. Ее пальцы, всегда ловкие и уверенные, теперь дрожали от усталости и едва подавляемой ярости. Ее «Солнце» звучало все более холодно, будто из него высосали жизнь и оставили лишь механику. Рей ловила себя на мысли, что начинает слышать музыку ушами Рена — не как историю и эмоцию, а как сложную архитектурную форму, где каждая нота была несущей балкой, а каждое крещендо — расчетом нагрузки. Однажды, после особенно унизительной репетиции, где он заставил ее играть соло из второй части под аккомпанемент одного лишь метронома, Рей не выдержала. Она задержалась в опустевшем зале, делая вид, что ищет что-то в футляре, а Рен, как всегда, собирал свои партитуры у пульта. Вопрос сорвался с ее губ прежде, чем она успела взвесить все «за» и «против»: — Зачем? Он не обернулся, продолжая убирать ноты, но Рей знала, что он ее услышал. — Зачем Вы это делаете? — повторила Рей, и в ее голосе прозвучала не детская обида, а гнев профессионала, которого пытаются безжалостно раздавить, — Вы можете добиться точности, не превращая это в пытку! Маэстро Дэмерон… Кайло резко обернулся. Его лицо, обычно неподвижное, исказила вспышка чего-то настоящего, словно молния, разрезавшая кромешную тьму. Но это была не злость, а более сложное и опасное чувство, с которым Рей еще не сталкивалась ни разу за всю свою жизнь. — Дэмерона здесь нет, — прошипел он. Голос потерял ледяную ровность, в нем зазвучала раскаленная ярость, — Вы думаете, его методы работали? Его теплое похлопывание по плечу, его восторженные взгляды? Это порождает самоуспокоенность. Посредственность. Музыка — это не дружеская пирушка. Это война против хаоса, против собственного несовершенства, и на войне есть только абсолютное подчинение и точность. Рен сделал шаг к ней, и Рей почувствовала исходящий от него холод, хоть в глазах и плясали опасные огоньки. — Вы талантливы. В Вас есть неотесанный материал, но Вы разбазариваете его на поиски дешевых аплодисментов. Вы играете, чтобы вас любили, — он произнес это слово с таким отвращением, будто оно было заразным, — Я здесь не для того, чтобы Вас любить. Я здесь для того, чтобы Вы, наконец, сыграли хоть что-то, что будет иметь значение, даже если для этого мне придется выжечь из Вас все, что Вы ошибочно считаете своей прекрасной и светлой душой. Рей стояла, не в силах пошевелиться, будучи пронзенной его словами. Они жгли больнее, чем любая критика в профильных журналах, потому что в них была страшная, извращенная правда, которую она упрямо не желала видеть. Разве не все мечтали о признании? Разве ее амбиции были чем-то неправильным? Зрители, музыка, критики…она любила их, так почему бы им не ответить ей взаимностью? — Вы…Вы ненавидите музыку, — наконец выдохнула Рей ошеломленно. Впервые на губах Кайло Рена дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку, но жестокую и немного печальную. — Нет, Концертмейстер. Я ненавижу ее профанацию, — он с силой приложил ладонь к пюпитру, отчего Рей подпрыгнула, — Завтра в десять. Не опаздывайте. Маэстро резко развернулся и отправился к выходу, оставляя ее одну в огромном, пустом, безмолвном зале. Эхо его шагов затихло быстрее, чем должно было. Рей опустилась на свой стул. Руки бессильно лежали на коленях, в ушах звенела тишина, но теперь это была другая тишина — не отсутствие звука как такового, а звук той пустоты, которую описал Рен — войны против хаоса. Она посмотрела на свою скрипку — ее название теперь казалось насмешкой судьбы. Рей медленно подняла инструмент, прижала его к плечу и, не настраиваясь, провела смычком по струнам. Звук вышел резкий, уродливый, лишенный всякой души, которой она уже и в себе не чувствовала. Именно такой, наверное, Рен и хотел ее слышать: нервной, обнаженной, погрязшей в боли от простого дуновения ветра по коже. Она опустила смычок. Сквозь боль пробивалась безжалостная решимость, закаленная в многочисленных прослушиваниях в оркестры по всей стране, где ей раз за разом отказывали, пока ее не заметил По. Рей аккуратно уложила «Солнце» в футляр точным и быстрым движением. Выходя из здания, она привычно взглянула в зеркало и обнаружила, что на ее лице та же самая непроницаемая маска, как у Рена во время репетиций — бушующие эмоции под холодом напускного безразличия. Война только начиналась, и Рей еще не решила, кто станет для нее главным врагом — дирижер с ледяным взглядом или та часть ее самой, что так отчаянно жаждала любви.