Ангельское

Из-за лунного света, проникающего через окно, комната кажется полностью освещённой. Но приглушённо, немного холодно, интимно. Сандэй самыми кончиками пальцев водит по спине Робин через домашнюю футболку, медленно дыша запахом её волос. Они так близко и тесно. Потому что соскучились, потому что долго друг без друга нельзя. Временная подработка Робин затягивается почти на четыре месяца, за которые Сандэй почти успевает сойти с ума от одиночества и тоски. Оказывается, её может так сильно не хватать. Тяжело и странно не слышать шум из ванной сестры по утрам, её голос за завтраком, болтовню по телефону с подругами в течение дня. И не касаться, не целовать вечерами и долгими ночами. Дни превращаются в вечность, но уже в самом аэропорту, увидев сестру, Сандэю кажется, что проходит всего мгновение с её отъезда. Она всё такая же яркая, милая, улыбчивая. Красивая и хрупкая, его любимая сестрёнка. Она громко болтает с ним и родителями по дороге домой и за ужином, активно делится новостями, раздаёт привезённые сувениры. Будто всё хорошо. И лишь после заката, когда родители уже точно глубоко спят, она тихо прокрадывается в спальню Сандэя, забирается на постель в его руки и всхлипывает. Жмётся и плачет о том, как ей было плохо без него. Как она скучала. Как делала ошибки, пытаясь влюбиться в других. Как позволяла чужим рукам касаться её, но всё это было лишь омерзительно и неприятно. Как ревновала брата, зная, что он тоже пытался переключиться. На расстоянии им обоим казалось, что так будет лучше и правильнее. Свободнее. Более открыто. И оба натыкались лишь на разочарование, боль, стыд и груз вины, отпускающий только здесь и сейчас, в объятиях друг друга. — Мы снова вместе, — шепчет он в светлую макушку, мягко целуя. — Забудь о том, что было, хорошо? Всё неважно… Робин задушенно всхлипывает, кивает и, наконец, сама первая тянется к губам. Поцелуй солёный от слёз и немного горький. Это больно — любить единственного в мире человека, с которым быть нельзя. Узнай кто, и им, и их отношениям конец. Но вот сейчас, в руках Сандэя — правильно. Надёжно, безопасно. Хорошо. Оказывается, в теле Робин столько напряжения. Оно уходит с каждым ласковым поглаживанием, с каждым трепетным касанием и поцелуем. — С тобой так хорошо, — делится она подрагивающим голосом. — Я никогда и никогда больше от тебя не уеду. — А я никогда и никуда больше тебя и не отпущу, — обещает в ответ. Нужно ещё немного времени. Просто в тишине и рядом, имея возможность касаться вживую. Вспоминать тела друг друга. Робин первой вылезает из объятий и садится. Сандэю хорошо видно в свете луны бледную кожу сестры, когда она медленно стягивает с себя майку, оголяя грудь. Всё такая же красивая, упругая, аккуратная. Оба сосочка напряжены от лёгкой прохлады, и это так нежно и красиво. Он просто смотрит на неё. Очарованно и влюблённо. И Робин смотрит и ответ. Собирает волосы в пучок, оголяя шею и плечи. Немного выгибается, кусает губу, ловя реакции. Сандэй тянется пальцами, будто боится развеять видение. Но нет, подушечки касаются гладкой кожи, которая тут же покрывается мурашками. Так красиво. Он ведёт по животу вверх к груди, легко гладит по кругу соски, ласкает ключицы, плечи. Ничего пошлого, им просто необходимо сейчас чувствовать друг друга. Он садится напротив, зеркаля позу, и снимает футболку. Сейчас его тело немного более подкачанное, чем Робин помнит. И ей тоже интересно. Смотреть, изучать, запоминать. Её касания лёгкие-лёгкие, но обжигают при этом где-то внутри, будто она своей лаской оставляет своё клеймо в его душе. Они избавляются от последней одежды, всей, полностью. И Робин залезает к брату на колени, обнимая и руками, и ногами. Ощущая его голую кожу так отчётливо и ярко. Это сейчас нужнее всего. Сандэй обнимает в ответ, согревая, закрывая от всего мира. Нежно целует ушко, линию челюсти, шею. — Хочу чувствовать тебя полностью, — шепчет она, притираясь теснее. Грудью, вульвой, губами, лицом. Не меняя позы, Сандэй помогает сестре приподнять зад и после насаживает на свой член. Тот не до конца возбуждён, и Робин недостаточно мокрая. Проникновение болезненно обоим, но так сейчас надо. Чтобы чувствовать полно, насколько возможно. Робин принимает его в себя до конца и долго жарко выдыхает. — Я спала с ними… — И как? — Сандэею не интересно, был ли лучше или хуже секс с другими парнями. Ему важно, было ли его девочке комфортно. Сейчас она всё равно здесь и с ним. — Со мной все были очень аккуратны и нежны. Долгие прелюдии, море заботы. Мне не было больно. Но неприятно — да. Морально. Я могла кончить, только думая про тебя, — шёпот в полной тишине оглушителен. Сандэй жмурится на пару секунд, сжимает Робин крепче в своих руках. — Прости… это предательство, Сандэй. — У меня тоже был секс с другими людьми, и я знаю, какой стыд ты ощущаешь. Но я на тебя не злюсь. И на себя не хочу. Плевать на всех них, я сейчас с тобой… — Как это было? С другими? — Робин кладёт голову на плечо брату, прислушиваясь к его сердцебиению, дыханию и словам. — Механически. Как дрочка. — Ты был только с девушками? — Нет, — Сандэй отвечает честно после небольшой паузы. — С парнями было получше. В том плане, что… — Я понимаю, — успокаивающий поцелуй в плечо. Робин расслабленно прикрывает глаза. — Я рад, что никто не делал тебе больно, — тело Сандэя едва ощутимо дрожит, и Робин обнимает крепче. Опускает ноги на кровать для упора и принимается медленно двигаться на его члене. Совсем слегка. — Такое можно было бы только тебе, если захочешь, — она улыбается своим мыслям. Между ними двумя было уже слишком много всего. А будет ещё больше. Главное, оставаться рядом, вместе. Друг с другом будет приятна и боль, если она честная. — Сожми меня крепче, — тихо просит Робин, и Сандэй усиливает объятия. Становится тяжелее дышать. Она благодарно прикрывает глаза. — Ударь… Родители спят, но вряд ли такой шум им помешает. Сандэй бьёт по ягодице. Сильно, несколько раз, пока кожа не алеет и не нагревается. Робин продолжает плавно и неспешно подниматься и вновь опускаться на член. — Придуши… И он сжимает её горло одной рукой, перекрывая кислород, но отпуская и позволяя дышать в нужный момент. Робин даже не напрягается для сопротивления, доверяет целиком и полностью и открыто показывает это сейчас. — Тебе можно, всё можно. Сандэй осторожно кладёт Робин на спину, тесно наваливаясь сверху. От позы на её животе образовывается складочка, и рот наполняется слюной от желания укусить за неё. Но он кусает, куда может дотянуться. Шея, плечи, грудь. Не жалеет силы, кусает до алых следов и выступающих капель крови, вынуждая Робин полностью чувствовать и сдаваться следам от перенасыщения ощущениями. Его член в ней двигается медленно, но входит до упора резко. Это больно, когда головка упирается в матку, но только ему одному всё ещё можно всё это. Она вся — его, как и он — её. Робин не жалеет сил, когда оставляет царапины на спине брата, когда впивается зубами в кожу. Они сплетены в тесный клубок. И хоть в их сексе совсем не ощущается похоти, но есть какая-то низкая почти животная страсть. Когда кажется, что можно убить от того, как сильно и много внутри чувств. Они оставляют на телах друг друга метки, которые не получится скрыть одеждой, косметикой и даже временем. Разлука ощущается в разы ярче, когда теперь они снова могут быть так близко. Почти единым целым. Это всё больше, чем любовь. Это одержимость, желание обладать полностью. Кажется, будь это возможно, они бы друг друга поглотили без остатка. Оргазм накатывает на Робин издалека, медленно покрывая каждую клеточку тела, даря долгожданное расслабление. Сандэй крепко держит её за горло и закрывает ладонью рот и нос, лишая дыхания. У неё есть только замерший глубоко внутри его член и это удовольствие. Он смотрит, как судорожно закатываются её глаза, как трепещут ресницы. Ощущает, как дико она сжимает его в себе. Горячо и пульсирующе. И на грани потери сознания отпускает, даря глубокий вдох. Пока Робин приходит в себя и неосознанно снова плачет, он выходит из неё, поднимается выше и почти садится на грудь всем весом. Ведёт мокрой головкой члена по губам, заставляет взять в рот. Входит медленно и тяжело, заставляя давиться рвотным рефлексом, расслаблять глотку, принимать до упора. Ей снова нечем дышать, стенки глотки судорожно сокращаются, стимулируя и подводя к самому краю. Глядя вниз в её раскрасневшиеся мокрые глаза, он сжимает до боли волосы Робин и кончает. Гортанный стон разносится по комнате, но ему плевать. Они не отрывают друг от друга взглядов. Когда он достаёт член и утягивает сестру в объятия, она рыдает и дрожит, задыхаясь в в попытках снова насытиться кислородом. Кашляет и шмыгает носом, но цепляется всеми конечностями. — Спасибо, — хрипит куда-то в шею брата, пока он ложится и кутает их в одеяло, как в кокон. Они снова сплетаются в клубок. Робин сама вставляет в себя полуопавший член и лишь после этого успокаивается. Когда её дыхание становится ровным, Сандэй и себе позволяет уснуть следом.