La vie est belle

После Мулен Руж улица будто слегка повернула к ним голову. Rue La Fayette всё так же жила своей жизнью — утренние маршрутки с людьми в костюмах, дневные туристы с пакетами из «Галери Лафайет», вечерние пары, спорящие о том, где ужинать. Но внутри этой декорации кое-что изменилось. Локи перестал делать вид, что кофейни не существует. Теперь он не просто пролетал мимо, как несчастный шёлковый метеор, а заходил — иногда по делу, иногда потому что «у тебя фильтр не такой ужасный, как у твоих коллег». С утра мог заглянуть за эспрессо, пока Тор выгружал ящики: — Только не говорите мне сегодня, сколько чашек кофе мне можно пить, Месье Руан, — бросал он, снимая резинку с волос и встряхивая их. — Я хочу, чтобы кофе ударил как хорошая новость, а не как лекция о моей нервной системе. Днём, если в цветочном выдалась пауза, он садился за дальний столик. Всегда один и тот же — у стены, откуда видно и бар, и вход, и улицу. Вытягивал длинные ноги, закидывая щиколотку на щиколотку, листал журнал — то модный, то какой-то альбом с фотографиями садов. — Что это за сорт? — спрашивал он, не поднимая глаз. — Сегодня — Эфиопия, натуральная обработка, — отвечал Мобиус, ставя перед ним чашку. — Красные ягоды, немного цитруса. — Тогда, если мне захочется компота, я так понимаю, мне к Вам обращаться, — фыркал Локи, делал глоток… и чуть медленнее переворачивал страницу. Они спорили о кофе так, как другие спорят о кино или политике. — Вы же понимаете, что латте с ванилью — это преступление? — морщился Локи, когда какая-то девушка заказывала «что-нибудь сладенькое». — Я, между прочим, зарабатываю на таких преступлениях, — возражал Мобиус. — Как и я — на шифоновом розовом ужасе, — вздыхал Локи. — Ладно. Делайте преступление. Иногда он приносил из цветочного маленькую веточку — эвкалипт, лаванды, розмарина — и без комментариев оставлял её у стойки, рядом со счётчиком. — Это что? — спрашивал Мобиус, поднимая брови. — Спасаю Вашу душу от визуальной смерти, — отвечал Локи. — Не благодарите. И уходил обратно, качнув пучком волос, где всё равно выбивались пряди. Мобиус поймал себя на том, что ждёт эти заходы. Как ждут прогноз: покажется сегодня их личный чёрный кот или нет. В один из вечеров Париж словно выдохнул раньше, чем обычно. Дождя не было, но воздух был влажным, мягким — таким, что люди либо прячутся по квартирам, либо задерживаются в барах. Rue La Fayette заметно опустела: пара поздних прохожих, такси, светящиеся окна. Кофейня почти закрыта. Стулья уже перевёрнуты на столы внутри, осталось только занести пару тяжёлых металлических столиков с террасы. Обычно Мобиус справлялся сам, но сегодня плечо ныло — то ли от недавней тасовки мешков с кофе, то ли от того, что сорок два — уже не двадцать пять. Он вышел на улицу, подхватил один столик, потянул к двери и тут рядом вырос знакомый силуэт — Локи закрывал «L’ombre et la fleur». Металлические жалюзи глухо опускались, ключ крутился в замке. Он был в чёрных узких брюках и шёлковой рубашке цвета шампанского, слегка помятой за долгий день. Волосы собраны в хвост, из-под резинки выбились пряди. — Вы так убьёте себе спину, Месье Руан, — лениво заметил он, подходя ближе. — И кто же тогда будет варить мне эспрессо, когда мой главный источник кофе омрачит себя травмой труда? — Не переживай, Париж не останется без кофе, — усмехнулся Мобиус. — Без меня полно других… — Я говорил о себе, а не о всём Париже, — подчеркнул Локи. Мобиус на секунду сбился. Локи будто сам услышал, что сказал, и чуть дёрнул уголком губ, будто стирая лишнюю откровенность: — Давайте. Один стол — Ваш, один — мой. И посмотрим, у кого спина сломается первой. Они взялись вдвоём за следующую тяжёлую ножку, поднимая стол с двух сторон. Металл скрипнул, подошвы зашуршали по брусчатке. Над их головами мерцали жёлтые фонари, в окнах напротив кто-то поливал цветы. В кофейне свет оставался только у стойки, мягкий, тёплый, из тех, при которых люди признаются в глупостях. — Три… два… один, — скомандовал Локи, и они синхронно развернули стол, протискиваясь в дверь. В какой-то момент они оказались так близко, что шёлк рубашки Локи скользнул по его руке. Ткань была тёплой, чуть влажной от работы с водой — непривычный контраст к его вечному «глянцу». — Осторожно, — пробормотал Мобиус. — Это ты себе скажи, — отозвался Локи, едва не ударившись плечом о дверной косяк. — Если сейчас уронишь стол, вся твоя суровая репутация пойдёт прахом. — У меня есть репутация? — усмехнулся Мобиус, ставя стол на место. — Разумеется, — отозвался Локи, отряхивая ладони. — Месье Руан, человек, который варит слишком честный кофе и смотрит так, будто видит людей насквозь. Некоторые приходят ради этого. — Люди приходят ради кофе, — возразил Мобиус. — Конечно, конечно — протянул Локи. — Скажи это ещё раз, чтобы ты сами в это поверил. Последний стол занесли уже почти в полночь. Терраса опустела, улица стала шире — как будто это несколько квадратных метров металла и дерева правда что-то меняли. Мобиус опёрся о стойку, чувствуя приятную усталость. Локи стоял посреди зала, без привычноно высокомерия, глядя вокруг. В полутёмной кофейне он выглядел… иначе. Не как взведённый, острый цветочник, бросающий фразы как ножи, а как человек, который задержался где-то между работой и домом и пока не знает, куда именно идти. — Останьтесь на последний кофе, — сказал Мобиус, раньше чем успел отследить мысль. Локи перевёл взгляд на него. — Ты так говоришь, будто это угроза, — хмыкнул он. — Это приглашение, — спокойно ответил Мобиус. — Без шаурмы, без брата, без людей, которые касаются Вашего запястья при любом удобном случае. Просто Вы, я и… кофейня. — Месье Руан, Вы могли бы сказать «просто ты и я», — прищурился Локи. — Я могу перейти на снова ты, если это ускорит процесс, — пожал плечами Мобиус. Локи смотрел ещё пару секунд. Потом театрально вздохнул: — Ладно. Один последний кофе. Со мной. Он подчеркнул последнее слово, будто сдавая ему формулировку обратно. Они сидели за маленьким столиком у окна. Снаружи брусчатка отсвечивала желтизной фонаря, редкие машины проезжали, оставляя полосы света на стекле. Внутри было тихо: кофемашина спала, холодильники урчали себе под нос, на заднем фоне еле слышно играло радио — какой-то старый французский джаз. Мобиус сделал им по чашке — себе эспрессо, ему что-то мягче, с молоком. — Я не старик и не подросток, — проворчал Локи, завидев более светлый напиток. — Я могу пить крепкий кофе. — Можешь, — согласился Мобиус. — Но ночью нервным лучше не подливать бензин. — С чего ты взял, что я нервный? — прищурился Локи. — Ты трижды поправил рукав за последние две минуты, и волосы поправил раз десять, — спокойно сказал Мобиус. — И до сих пор стоишь, вместо того чтобы сесть. Локи демонстративно шлёпнулся на стул, вытянув ноги вперед так, что его ботинок слегка задел голень Мобиуса под столом. — Удовлетворены? — Более чем, — кивнул Мобиус. Пар от чашек поднимался вверх, преломляя свет. Они молчали какое-то время — тишина была не неловкой, а насыщенной. Как пауза в музыке, в которой уже слышно продолжение. Колени действительно случайно касались под столом. Один раз — когда Локи закинул ногу на ногу, не рассчитав расстояние. Второй — когда Мобиус потянулся за салфеткой и почти не отодвинул стул. Третий — когда они оба одновременно решили чуть придвинуться к столу. В какой-то момент это перестало быть «случайно». Локи отпил глоток, посмотрел на тёмную поверхность в чашке, как будто там можно было прочитать судьбу. — А я смотрю, Вы любите рисковать, Месье Руан, — тихо сказал он. — Приглашать домой, — он обвёл взглядом кофейню, — своего самого неприятного соседа. — Ты больше не самый неприятный, — ответил Мобиус. — После сегодняшнего дня один поставщик молока решил, что я демон в человеческом обличье. — О, конкуренция, — ухмыльнулся Локи. — Приятно знать, что я хотя бы в чём-то не лидер. Пауза снова повисла. Локи поставил чашку, провёл пальцем по ободку. — Знаешь, — начал он, глядя куда-то мимо него, — у кошек есть одна проблема. — Слушаю, — кивнул Мобиус. — Если гладить чёрного кота слишком долго, — тихо произнёс Локи, — он не только привыкнет. Он начнёт ждать этого. Сердце Мобиуса странно подвисло. — И что тогда? — спросил он. Локи наконец поднял на него глаза. Взгляд был уже не колючим, а обнажённым, почти честным. — Тогда, если перестать, он начинает позволять себе всё, — сказал он. — Чисто из принципа. И, кажется, на секунду сделал вдох — как перед прыжком. Потом наклонился через стол и потянулся к нему сам. Первый поцелуй оказался не таким, как Мобиус представлял. Не осторожным, не пробным, не «случайно». Локи поцеловал так, как будто у него уже не оставалось ни времени, ни терпения. Губы — тёплые, настойчивые, с привкусом кофе и вина, которое они допили с Тором за по часа до закрытия. В глубине — лёгкая свежесть мяты, той самой, которую Локи жевал в цветочном, чтобы перебить табак. Мобиус замер ровно на одну секунду — не от шока, скорее от того, как много всего разом поднялось в груди. Потом рука сама нашла линию челюсти Локи, большой палец легко провёл по острой скуле. Он ответил. Поцелуй углубился, стал медленнее, плотнее. Стул под Локи тихо скрипнул, когда тот придвинулся ближе, сокращая расстояние между ними до абсурда. Их колени теперь не просто случайно касались — они были сцеплены. Локи еле слышно выдохнул что-то — короткое «mon dieu» или «putain», Мобиус не разобрал. Ему было не до этого. Мир сузился до тёплых губ, до шёлка под пальцами, до тонких пальцев с кольцами, которые вцепились ему в ворот рубашки. Где-то на окраине сознания он отметил, что одна из чашек качнулась и чуть не пролилась. — Осторожно, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Плевать на чашку, — хрипло отозвался Локи и снова потянулся к нему. В какой-то момент им стало очевидно, что границ «кофейни» уже не хватает. Квартира Локи пахла цветами и ночным воздухом. Лофт над цветочным оказался ближе, чем Мобиус себе представлял. Он вообще не знал, что Локи живёт несколькими этажами выше своего цветочного. Высокие потолоки, открытые окна, белые стены, на которых висело пара постеров с абстрактными мазками. Пол — тёплое дерево, местами заляпанное краской. Всё пространство было заставлено коробками: с лентами, с вазами, с открытками, с тканями. На подоконнике — горшки с травами. На спинке кресла — шёлковый халат в изумрудных разводах. Кровать стояла у стены, под окном, выходящим на крыши Парижа. Простыни действительно были шёлковые — тёмно-синие, с едва заметным блеском, как глаженная ночь. Они вошли, смеясь от неловкости, от адреналина, от того, что торопились одновременно и не знали, куда деть руки. Локи захлопнул дверь плечом, не отпуская его. — Добро пожаловать в мою обитель, — сказал он, обводя рукой пространство. — Я видел гораздо более страшные склады, — ответил Мобиус, успев всё же посмотреть по сторонам. — Что ты сказал?! — У тебя хотя бы всё пахнет лавандой, а не сыростью. — Это эвкалипт, — фыркнул Локи. — Не обижайте мои растения. Слова закончились где-то на середине комнаты. Локи потянул его за ворот, с силой притянул ближе. Поцелуй теперь был уже не осторожным, а голодным. В нём чувствовались все невыговоренные «да», все сдержанные взгляды через витрину, вся та ревность на ступеньках у Мулен Руж. Рубашка Мобиуса расстегнулась медленнее, чем казалось возможным. У Локи пальцы ловкие, но он явно торопился. Кольца мягко скользили по коже, оставляя странный холодок. — Потерпи секунду, — прошептал Мобиус, захватывая его руки. — Ты же цветочник. Должен понимать ценность… аккуратности, а не спешку. — Я прекрасно понимаю ценность нетерпения, — отозвался Локи, но пальцы всё-таки чуть замедлились. Когда рубашка всё-таки слетела на пол, Локи провёл ладонью по его груди — так, будто проверял, насколько реальный этот человек, стоящий перед ним. — Damn, — выдохнул он по-английски. — Выглядишь лучше, чем я себе представлял. — Ты представлял? — поднял бровь Мобиус. — Иногда, — признался Локи. — В особенно скучные дни. Мобиус ответил ему тем же — расстёгивая шёлк, чувствуя под пальцами тонкую ткань и тёплое тело. Рубашка распахнулась, как занавес. Локи оказался под ней таким, каким и должен был быть: хрупким на первый взгляд, но жилистым при касании и ни черта не хрупким, если снять весь этот шёлк. Красота плеч, ключицы резко очерчены, кожа светлая, сросшаяся с этим городом, даже если родом не отсюда. — Tu me rends fou , — сорвалось у Мобиуса по-французски. — Продолжай, — прошептал Локи, будто принимая комплимент как факт. Они споткнулись о какую-то коробку, почти перевернули вазу, засмеялись и затащили друг друга к кровати. Шёлковые простыни холодили кожу в первые секунды, а потом стали теплее, чем воздух. Кто-то из них задел выключатель, и комната осталась только в свете уличных фонарей, просочившемся через окно. Полосы света легли на их тела — тёмные, светлые, как чей-то карандашный набросок. Локи шептал по-французски, по-английски: иногда разборчивое «encore», иногда бессвязные полуслова где было слышно «please». Мобиус отвечал, вплетая в его имя тихое «mon cœur», иногда «doucement», но временами совсем не нежно, если чувствовал, как Локи тянется сильнее. — Не останавливайся, — прохрипел Локи, когда воздух в лёгких закончился. Время потеряло контуры. Было только шёлковое шуршание простыней, тёплый вес рядом, прерывистое дыхание, дрожь в пальцах, которые вцеплялись в плечи и простыни, волосы и бёдра, и шепот: — Ещё… — Regarde-moi… — Ты… чёрт возьми… пожалуйста... Город за окном жил своей ночной жизнью: где-то хлопнула дверь, кто-то рассмеялся, по улице проехало такси. Но сюда, на пятий этаж над цветочным, всё это доходило как приглушённый шум моря — реальность, из которой они на время вышли. Потом был тихое послевкусие. Локи лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, волосы растрепались, одна прядь прилипла к шее. Мобиус лежал рядом, на боку, опираясь на локоть. Он следил взглядом за линией его спины, за медленным подъёмом и опусканием. На шёлке от их тел отпечатались тёмные, беспорядочные складки. — Если Вы сейчас скажете что-то вроде «это была ошибка», я Вас выкину из окна прямо на свою вывеску, — глухо проговорил Локи в подушку. — Нет уж, — ответил Мобиус. — Я слишком устал, чтобы говорить банальности. Локи перевёл голову, посмотрел на него одним глазом: — И? — И думаю, что мне будет сложно завтра вести себя так, будто ничего не было, — честно сказал Мобиус. Локи усмехнулся, но в этот раз без колкости. — Тогда не веди, — предложил он. — Я и так перестал. Он протянул руку вслепую, нащупал его пальцы, переплёл. — Только учтите, — добавил уже тише, — кот, которого однажды пустили в кровать, потом будет считать её своей. — Да хоть любую горизонтальную поверхность. — Тем более, — хмыкнул Локи и ткнул подбородком в собственную подушку. Мобиус приподнялся, опёрся спиной о стену, смотрел на спину Локи, на эти зелёные глаза, что сверкали в ночи отражая лунный свет. Залез рукой в карман своих брюк, что валялись, к счастью, не далеко. Взял сигареты. Закурил. — La vie est belle, — тихо сказал Мобиус, глядя в окно, где на крышах Парижа играли отражения далёких огней. Локи фыркнул: — Осторожнее, это может стать фразой-лейтмотивом этой истории. — Я просто констатирую, — пожал плечами Мобиус, выдыхая дым в окно. Локи чуть потянулся ближе — Ладно, — шепнул он. — Сегодня… да. Сегодня жизнь, возможно, действительно прекрасна. И в маленьком лофте над цветочным, в синих простынях и с ночным Парижем за окном, это звучало не как банальный лозунг, а как честное, тихое признание двух людей, которые наконец перестали делать вид, что не замечают друг друга. Если, конечно, в эту ночь никто не спалит кровать, потому что пальцы Локи уже ловко отобрали сигарету из рук Мобиуса и дым уже был в его губах.