La vie est belle

Неделя «почти-с-отношений» оказалась хуже любой недели «точно-не-отношений». В «Rien de plus» всё выглядело прилично: кофе подавали вовремя, молоко не пригорало, клиенты получали свои круассаны и лайки под фотографиями. В «L’ombre et la fleur» тоже: букеты собирались, эвкалипт висел в воздухе, Локи язвил с обычной точностью. Но между двумя дверьми на Rue La Fayette всё время было ощущение нерешённого уравнения. Ночью — уже хнакомые простыни, дыхание в шею, шёпот «ещё». Днём — «мы задержались вечером», «мы по соседству», «да ладно, не делайте такое лицо, Месье Руан». Париж, как всегда... — Воскресенье. Ты идёшь со мной, — объявил Локи, появившись в кофейне в четверг вечером так, будто уже всё решил. — Куда? — по инерции спросил Мобиус, хотя уже знал: всё, что произносилось таким тоном, обычно заканчивалось либо вином, либо бедой. — К нормальным людям, — ответил Локи. — Художники, бармены, пара актёров, один вечный студент-социолог. Мы делаем бранч, пьём crémant из неправильной посуды и обсуждаем чужие жизни. — Звучит как пытка, — заметил Мобиус. — Так и есть, — согласился Локи. — Но если я пойду один, меня снова попытаются женить на каком-нибудь драматурге. Ты нужен как противоядие. — Как твой… кто? — прищурился Мобиус. — Как мой... близкий друг, — без паузы отрезал Локи. — Расслабься, Месье Руан. В наших кругах слово «парень» произносят либо через два часа знакомства, либо никогда. Мы выбрали сложный путь. Он сказал это таким лёгким тоном, что возразить было странно. Но Мобиус всё равно почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Квартира у Оберкампф нашлась по звуку. Уже на лестничной клетке было слышно, как за тонкой дверью кто-то громко смеётся, кто-то ругается, кто-то, кажется, читает вслух какой-то речитатив из оперы. — Они всегда так? — спросил Мобиус, пока Локи, не постучав, открыл дверь своим фирменным «я здесь живу по праву наглости». — Это они ещё трезвые, — успокоил его Локи. Квартира действительно была маленькой. Типичный парижский ласточкин хвост: длинная комната, часть которой пытались сделать гостиной, частью — кухней, частью — галереей, частью — гардеробной. На полу — ковёр, похожий на карту неизвестной страны. На стенах — работы: какие-то абстрактные бурые мазки, чёрно-белые фотографии, афиши старых спектаклей. Окно в пол тянуло холодным светом. На низком столике теснились тарты, сыр, миска с оливками, и среди этого — бутылки crémant, уже наполовину пустые. — Локи! — завопил первый голос, как только они переступили порог. К нему одновременно потянулись три человека: худощавый парень с заляпанными краской руками, девушка в огромном свитере и с ярко-красной помадой, и кто-то с чёлкой, в футболке Dior. — Да-да, своей персоной, — сообщил Локи, раздавая кивки головой. — А это… — он обернулся к Мобиусу и неожиданно мягко положил ладонь ему на грудь, ниже ключицы. — Это Месье Руан. Он делает кофе, ради которого имеет смысл просыпаться. — Господи, он существует, — выдохнула девушка в свитере. — Я думала, ты его придумал. — Не льсти, — бросил Локи. — Если бы я его придумал, он был бы выше и с менее честными глазами. — С какими же я? — уточнил Мобиус. — С неудобно честными, — сказал Локи, уже стягивая с него пальто и куда-то закидывая. — Это не комплимент, привыкни. Его притянули к кругу на полу. Он буквально скользнул в центр комнаты, как вода в воронку: сел на диван, закинул ногу на ногу, принял бокал вина так, словно ему его всегда держали... Через пять минут было ощущение, что он здесь живёт. — Это Клэм, — ткнул он пальцем в худощавого с краской. — Художник. Пишет людей без лиц. — Потому что лица — это слишком конкретно, слишком интимно, — отозвался Клем. — А мне нравится оставлять людям выбор. — Это Иза, — продолжил Локи, кивая на девушку. — Барменшп, ведьма, профессиональная разрушительница мужского эго. — Здравствуй, моя новая жертва, — приветливо кивнула Иза Мобиусу. — Если ты сделаешь мне когда-нибудь нормальный флет-вайт, я не буду разбирать тебя по косточкам для Локи. — Убедительный стимул, — усмехнулся он. — А это Лоран, — Локи ткнул подбородком в юношу в футболке. — Не тот Лоран. Хороший. Театр, тексты, вечная нищета и три разбитых сердца на счету. Он считает, что моногамия — это социальная конструкция. — Я считаю, что честность важнее формата, — поправил тот. — Но да, моногамия — социальная конструкция. Кто-то ещё объявился из кухни, кто-то вылез из-за пианино в углу, где стояла кружка с засохшей кистью. Пара, о которой говорил Локи — оба в чёрном, оба с лёгкой театральной осанкой. Имя каждого прилипало к очередному бокалу. И вся компания буквально обступила Локи — не навязчиво, но по умолчанию. Кто-то трогал его за запястье, уточняя, где он взял эти кольца. Кто-то спрашивал, принесёт ли он им когда-нибудь «что-нибудь с веточками оливы». Кто-то распрашивал о новой витрине. Локи отвечал, смеялся, переключался с английского на французский, с французского на какие-то диалекты. Он был центром комнаты — не потому, что он старался, а потому, что сама комната, казалось, подстраивалась под его ритм. Мобиус сидел чуть в стороне, на ковре, прислонившись спиной к стене... Сначала чувствовал себя дико. Как «дядя из Руана», который случайно попал на вечеринку молодёжи и теперь боится встать, чтобы не зацепить чужие жизни. Он аккуратно держал свой бокал. Прислушивался. — Ну и, конечно, у каждого приличного парижанина есть любимое место для кофе, — объявил Клем. — Я — старый итальянский бар у линии 2. — Я — забегаловка у Belleville, там старик варит кофе уже сорок лет, — сказала Иза. — Я — тот киоск у канала, где кофе отвратительный, но баристки красивые, — честно признался Лоран. — Я — вообще отказался от кофе, — вздохнул кто-то из актёров. — Меня от него трясёт. — А ты, Локи? — спросила Иза, повернувшись к нему. Локи, который до этого рассказывал что-то про букет для каких-то режиссёров, лениво потянулся на диване. — На Rue La Fayette есть зелёная дыра в пространстве, — сказал он. — «Rien de plus». Внешне — ничего особенного. Название вообще претенциозное. Но… Он на секунду задумался, словно выбирая формулировку. Мобиус сделал глоток вина, чтобы спрятать то, как напрягся. — Но, — закончил Локи, — самый нормальный кофе на Rue La Fayette — у него. И кивнул на Мобиуса. Комната на секунду стихла. — О-о, — протянула Иза, прищурившись. — Это звучит подозрительно похоже на то, что ты наконец признал чью-то компетентность. — Не начинай, — отмахнулся Локи. — Я ценю профессионалов. Это не то же самое, что любить людей. — А вы… вместе? — спросил Лоран так, будто уточнял жанр пьесы. — Чтобы понимать, куда вас записывать в своей внутренней антологии. Локи улыбнулся. Медленно, чуть слишком широко. Щурился так, будто его реально слепило солнце, хотя оно давно ушло за дом. — Мы по соседству, — сказал он, растягивая слова. — Это опаснее любой пары. От аренды сложнее уйти, в отличие от отношений. Смех прошёлся по комнате волной. Кто-то поднял бокал «за соседство». Кто-то добавил: — Это точно, я однажды попытался уйти от хозяйки квартиры — она страдала больше, чем бывшая. Все приняли фразу Локи как очередную острую реплику. Все, кроме Мобиуса... По дороге домой город чуть остыл. Они шли пешком. Оберкамф постепенно переходил в свои соседние улицы, сырой воздух пропитывался запахом жареного сыра, табака и дешёвого вина. — Тебе было скучно? — первым спросил Локи, пряча руки в карманы. — Сначала — да, — честно ответил Мобиус. — Потом — нет. — Когда разговор зашёл о кофе? — ухмыльнулся Локи. — Когда ты сказал, что самый нормальный кофе на улице — у меня, — спокойно уточнил Мобиус. Локи пожал плечами. — Ну а что? Это правда. Я же не сказал «лучший в Париже», не обижайся. Я тебя люблю, но не настолько. Он бросил это «люблю» так легко, как бросают «я люблю сыр». Мобиус сделал вид, что не зацепился. На самом деле внутри что-то всё равно уже надорвалось. Они шли молча ещё пару кварталов. В конце улицы, где становилось тише, Мобиус всё-таки остановился. — Локи, — сказал он. Тот оглянулся, уже набрав воздух для очередной шутки. Застыл. Увидел лицо Мобиуса и понял, что шутка сейчас — как минимум не вовремя. — А для тебя «вместе» вообще существует? — спросил Мобиус тихо. Не обвиняюще. Не цепляясь. Скорее, осторожно трогая место, где что-то ныло уже давно. Локи сморгнул. На секунду на его лице мелькнуло что-то… почти растерянное. Потом он, как обычно, выбрал путь через иронию. — В Париже? — переспросил он. — Не смеши меня, Месье Руан. Он отвернулся, продолжая идти, но голос звучал всё равно слишком ясно: — Тут отношения начинаются после нескольких лет постели без обязательств в лучшем случае. Встретились, переспали, разошлись. Кто-то остаётся, кто-то нет. Он пожал плечами, как будто говорил о пробках, а не о собственной способности привязываться. — «Вместе» — это для тех, кто живёт в домах с садом и знает, где они будут через десять лет. А я… — он усмехнулся. — Я знаю, где я буду через десять минут, в лучшем случае. Внутри у Мобиуса что-то холодело постепенно, как чашка, забытая на столе. — Понятно, — сказал он. И не стал добивать вопросом: «А я туда хоть как-то вписываюсь?» Ночью, когда он уже почти лёг спать и смирился с тем, что это был «бранч и конец», в дверь его квартиры постучали. Причём так нерешительно, словно гость сам не был уверен, имеет ли право. Мобиус открыл. Локи стоял на пороге — мокрые волосы тёмными прядями прилипли к щекам, капли воды падали с чёлки на ворот рубашки. Рубашка была, конечно, на голое тело. — Впусти, — сказал он, словно это объясняло всё. — Ты... что ты... заблудился по дороге из душа? — поднял брови Мобиус. — Я заблудился по дороге из своей головы, и пришёл распутывать этот клубок мыслей к тебе. — буркнул Локи и прошёл внутрь, даже не дожидаясь приглашения. Он скинул кеды в сторону, встряхнул волосами, разбрызгав ещё несколько капель на пол. — У тебя есть фен? — спросил он вдруг, разглядывая комнату. — Есть, — сказал Мобиус. — И ещё у меня есть полотенце, вино и кровать. В каком порядке? — Вино, полотенце, кровать, фен. — быстро отозвался Локи. — В этом городе нужно сначала согреться, а потом уже спасать причёску. Он шёл по его квартире так, будто жил здесь уже недели. Стащил с кресла плед, накинул на плечи, принял бокал из его рук, отпил и только после этого позволил себе хоть немного замедлиться. В какой-то момент он просто сел ему на кровать — не в позе кошачьей уверенности, а скорее как человек, у которого день вымотал последние силы. — Твои друзья — милые, — сказал Мобиус, присаживаясь рядом. — Они опасны, — возразил Локи. — Если их слишком любить, они начинают считать, что могут вмешиваться в сюжет. — Как ты. — Я — локальное стихийное бедствие. Это другое, — усмехнулся Локи. Он замолчал. Долго смотрел на белую стену напротив, на которой не было ни одной картины — в отличие от квартир его друзей. — Скажи свою фразу, — вдруг попросил он. — Какую? — Из Руана. Эту твою… нормандскую мантру. — он чуть сморщился, как будто боялся ошибиться. — Как там? Мобиус посмотрел на него. Вот он — весь: мокрые волосы, рубашка, чуть дрожащие промозглые пальцы вокруг бокала, мерцающая усталость в глазах. Человек, который днём объявляет моногамию социальной конструкцией и смеётся над словом «вместе». И тот же человек посреди ночи приходит к нему, как к пристани, и просит повторить фразу, которую он когда-то произносил в маленькой кофейне в провинции, чтобы верить, что всё ещё что-то стоит. — La vie est belle, — тихо сказал Мобиус. Локи вслушался. Закрыл глаза. У него на лице мелькнуло то самое выражение, которое бывало у клиентов, когда они первый раз пробовали действительно хороший кофе: как будто мир на секунду стал чуть более терпимым. — Жизнь прекрасна, — почти шёпотом. — Иногда ты так говоришь, что я почти верю. Он поставил бокал на тумбочку и лег, как был, — под плед, в мокрой рубашке, без привычной игры. Просто улёгся, положив голову Мобиусу на грудь, как будто это было самое естественное место на свете. — Не двигайся, — велел он. — Ты сейчас выполняешь важную функцию обогревателя и стабилизатора реальности. — Это официальное название моей должности? — спросил Мобиус, обнимая его за плечи. — Хочешь — сделаю визитку, — пробормотал Локи. — «Месье Руан. Кофе. Объятия. Иногда — здравый смысл». — Насчёт здравого смысла спорно, — заметил Мобиус. — Это Париж, — зевнул Локи. — Здесь за здравый смысл доплачивают. Он уже почти спал. Дыхание выровнялось, тело расслабилось. — Локи, — тихо позвал его Мобиус. — Ммм? — Для тебя «вместе» правда не существует? Тишина повисла на секунду. Локи не открыл глаза. — Сейчас существует, — сказал он так тихо, что Мобиус едва расслышал. Он не уточнил, на кого именно это «вместе» распространяется — на них двоих, на эту ночь, на этот город или на всё сразу. Мобиус не стал вытаскивать из этой фразы больше, чем она готова была дать. Он просто лежал и слушал, как Локи засыпает у него на груди, как за окном редкий ночной дождь стучит по крыше, как Париж, уставший от собственных масок, на пару часов становится чуть честнее. Утром, разумеется, всё вернулось на свои места. — Отвратительно, — сказал Локи, увидев своё отражение в зеркале. — Я выгляжу как человек, у которого есть чувства. Срочно нужен твой противный чёрный кофе. Он поцеловал Мобиуса в щёку — быстро, в духе «спасибо, но не привыкай», — и убежал в душ. Через час, уже в «L’ombre et la fleur», он будет снова говорить: — Мы просто работаем по соседству. И метать колкости в сторону зелёных стен. Но где-то между туркой на его кухне, мокрыми волосами и тихим «La vie est belle» уже существовало то самое «вместе», которое он сам себе ещё не разрешал назвать.