La vie est belle

Весенний дождь в Париже имел странную привычку начинаться именно тогда, когда уже всё сделано, убрано, вымыто — и сил ни на что не осталось. К вечеру небо над Rue La Fayette просто рухнуло. Сначала — аккуратная морось, как вежливое предупреждение. Потом — такой ливень, будто кто-то наверху решил проверить, выдержит ли город ещё одну зиму, если его сейчас хорошенько промыть. Вода шла стеной. Потоки стекали по стеклянным витринам, искажая отражения так, что кофейня и цветочный казались аквариумами с отдельными видами редких рыб. В «Rien de plus» уже почти всё было готово к закрытию. Мобиус вымыл бар, сложил чашки, проверил кассу. Оставался ещё один поднос, ещё одна мелочь. Он двигался привычно, экономно, как человек, который давно знает: чем позже закроешься, тем больше шансов, что в голову полезут лишние мысли. С улицы доносился глухой шум дождя и сдавленный рокот грома. За стеной было тихо — настолько, насколько могло быть тихо в цветочном, где даже в одиночестве что-то да шуршит, роняет лепестки или шевелит листьями. Он уже почти дошёл до двери подсобки, когда услышал первый странный звук. Не ливень. Не метро. Не музыка сверху. Капли воды. Одна за одной. Сначала он подумал, что где-то не до конца закрутил кран. Или протекает контейнер со льдом. Но звук шёл не от раковины... Из-под плинтуса. У дальней стены, той самой, за которой начинался другой мир — земля, ведра, стебли и Локи, который уже две недели принципиально проходил мимо его витрины, как мимо пустой витрины закрытого банка. Мобиус медленно подошёл ближе. Тонкая струйка воды сочилась прямо из щели между стеной и полом, растекаясь тёмным пятном по плитке. — Ну конечно, — тихо сказал он. — Конечно, именно сейчас. Он вздохнул, пошёл за пустыми ведрами и тряпками. В это же время по другую сторону стены Локи боролся с тем же самым. У него день и так не задался. С утра один клиент передумал брать свадебный букет, «потому, что невеста выбрала другой зал и теперь нужен другой цвет». Потом поставщик опоздал, потом одна из девочек-стажёрок перепутала заказы и отправила композицию «для матери» людям, которые заказывали «для возлюбленной». К вечеру он чувствовал себя так, будто весь день чинил чужие жизни, а о своей вспомнил только тогда, когда за окном уже потемнело. Он как раз опускался на корточки, чтобы проверять воду в ведрах под холодильником с пионами, когда носком кроссовка задел какое-то мокрое пятно. Сначала подумал, что кто-то пролил воду и не вытер. Потом посмотрел внимательнее. Тёмное пятно расползалось от той же стены, что выходила к кофейне. — Ты издеваешься, — выдохнул Локи уже не к стене, а к Вселенной. — Только тебя мне не хватало. Он сунул руку под холодильник — пальцы встретили холодную, неприятно скользкую воду. — Твою мать... Дальше всё было как в замедленной съёмке: он выпрямляется, тащит пластиковые ящики с упаковочной бумагой подальше, вытаскивает удлинитель из розетки, подставляет первый таз… А вода тем временем делает, что хочет. Она течёт быстрее. Из-под стен, из микротрещин, из старых соединений, которые никто не обновлял с тех пор, как это здание вообще решили не сносить. Через полчаса в подсобке Локи уже стоял по щиколотку в воде. — Великолепно, — процедил он, отбрасывая влажные пряди с лица. — Просто… прекрасно. Вода добралась до картонных коробок с лентами, до нижних полок с запасом горшков. Локи ругался на двух языках, одновременно пытаясь поднять то одно, то другое. Где-то между третьим тазиком и очередной порцией матов он шагнул назад — и поскользнулся на плитке, которая уже превратилась в гладкий, мокрый каток. Нога поехала, рука дернулась, чтобы удержаться — и вместо стойки он задел локтем тяжелую стеклянную вазу. Та, словно в замедленном кино, накренилась, полетела с края стола и рухнула на пол. Звук ударил по ушам: глухой грохот, взрыв стекла, звон осколков. Вода брызнула, розы разлетелись, как разбегающиеся свидетели. Один крупный осколок полоснул по ладони Локи. Несильно, но достаточно глубоко, чтобы кровь сразу смешалась с водой. Он сел, выругался, резко прижал руку к рубашке. На пальцах стало скользко — от воды, от крови, от цветочного сока. И в этот момент здание содрогнулось от грома так, будто кто-то ударил по нему кулаком сверху. Грохот стекла Мобиус услышал даже через шум дождя и собственные мысли. Он дёрнулся, перевёл взгляд на стену, потом — на дверь. Вода уже добралась до пола зала, оставляя неровные, опасные полосы. Но звук был не от воды, не гром. Это было «бах», после которого обычно люди встают и проверяют: «Ты цел?». Он вылетел из подсобки, на ходу подхватил со стены старое полотенце, какое-то аптечное полотнище, ключи — и оказался на улице. Ливень ударил по лицу холодной ладонью, но он даже не прикрылся. Две двери — зелёная «Rien de plus» и светлая, стеклянная «L’ombre et la fleur». На секунду Мобиус застыл между ними, но только на секунду. Потом рванул к цветочному и распахнул дверь, даже не постучав. Границы, холодный фронт, две недели обид — всё осталось снаружи, под дождём. Картина внутри была… почти сюрреалистичная. Вода по щиколотку, ковер из разбитого стекла, розы, плавающие, как погибшие солдаты в каком-то старом полотне, и посередине — Локи... Сидит на полу, бледный от злости и боли, волосы прилипли к вискам, рубашка промокла. Кровь стекает с пальцев в прозрачную, светло-розовую лужу. Он поднял голову на звук двери. — Тебя ещё не хватало, — вскинулся сразу, как будто выстрелил. Мобиус остановился на секунду, оценивая поле боя: вода, осколки, кровь, трясущиеся пальцы Локи. — Тебя разве не предупреждали, что будет всемирный потоп, если ты будешь злиться на меня? — выдохнул он, заходя глубже в эту водяную картину. — Вселенная явно на моей стороне. — Вселенная, идёт к чёрту, — огрызнулся Локи, морщась. Осколки хрустели под подошвами, когда Мобиус подошёл ближе. — Дай, — коротко сказал он, опускаясь рядом на колено. — Нет, не прикасайся... Я сказал… — Я слышал, что ты сказал, — спокойно перебил Мобиус. — Но у тебя рука в крови. Локи из принципа попытался отдёрнуть ладонь, но смесь боли и мокрого пола сыграла против него: он качнулся, чуть не скользнув ещё раз, но уже второй руеой прямо в осколки. Мобиус автоматически подхватил его за локоть, удерживая. — Сиди, — сказал он тихо — И не двигайся. Он аккуратно взял его кисть. Порез был длинный, по диагонали ладони, но не слишком глубокий. Кровь уже смешалась с водой и цветочным соком, делая всё вокруг странно красивым и странно мерзким. — Ты умудрился устроить художественную инсталляцию, — пробормотал Мобиус. — «Лепестки, стекло и кровь». Тебя за это ещё какая-нибудь галерея купит. — Очень смешно, — скривился Локи, но уголок рта всё равно чуть дёрнулся. — Я думал, твой юмор остался в Руане. Мобиус промыл рану водой из ближайшей вазы, где ещё оставалось немного более-менее чистой. Локи выдохнул сквозь зубы. — Я ненавижу боль, — шепнул он, словно признаваясь в чём-то слишком интимном. — С таким количеством колючек и ножниц в твоей жизни — удивительно, — заметил Мобиус. Он вынул из кармана сложенное вчетверо старое вафельное полотенце — то самое, которое схватил на автомате, даже не осознавая. Осторожно прижал к порезу. — Аккуратно... — сказал Локи. — Ты так смотришь, будто собираешься оторвать мне руку. — Я просто думаю, сколько раз ещё мне придётся тебя латать, — честно ответил Мобиус. — Если я останусь на этой улице. Фраза повисла между ними. Шум воды, стук дождя по витрине, далёкий гул города — всё отошло на задний план. Локи моргнул, всматриваясь в него. — Если… останешься? — холодно переспросил он. Камень ревности и боли сразу подался вверх. — Уже пакуешь чемоданы, Месье Руан? Мобиус вдохнул глубже, чем нужно было для бинта. — Скажи ещё раз, что я тебе не нужен, — спокойно произнёс он, поднимая взгляд. — И я уйду. Он говорил без пафоса, без игры. Просто факт. — Но не тогда, когда ты сидишь на полу и истекаешь кровью в воде. Локи хотел что-то отрезать. Что-то резкое, колкое, вроде: «я и без тебя прекрасно справлюсь». Но губы почему-то не сложились в нужную улыбку. Он посмотрел на собственные пальцы в его руках — крепких, тёплых, чуть шершавых от дерева и металла кофемашины. На воду, достающую ему до щиколоток. На розы, плавающие вокруг, как спутники. В груди что-то сжалось, и вместо привычного шипения получилось: — Идиот. Это прозвучало мягче, чем должно было звучать оскорбление. Мобиус усмехнулся. — Это значит «останься» или «свали немедленно»? — уточнил он. — Это значит «замолчи и бинтуй», — проворчал Локи. — И не делай из меня драму. Драмы и так хватает. Ближайший аптечный набор нашёлся в ящике при кассе: пластыри, старый бинт, пузырёк антисептика, который Тор когда-то сунул ему «на случай, если ты порежешься своими ножами». Мобиус обработал рану, перемотал ладонь аккуратно, почти профессионально. Локи наблюдал, как лента бинта ложится по его коже, кончикам пальцев стало странно спокойно. — Ты делал это раньше, — заметил он. — В кофейне часто и я резался, чтото ронял, и стажеры, — кивнул Мобиус. —... И один раз — стекло витрины. Думал, уже всё, хватит. — Но нет, — буркнул Локи. — Вселенная подкинула мне, утопленного в собственной воде. Вода продолжала прибывать. Тазики давно переполнились, и та часть Локи, которая любила порядок, уже кричала внутри: «Вставай, делай что-то, иначе завтра тут будет болото». Мобиус заметил этот взгляд. — Сможешь стоять? — спросил он, поднимаясь первым. — Я руку порезал, а не инвалидом стал. — отозвался Локи автоматически. Он попытался подняться сам — и едва не поехал второй раз. На этот раз за локоть его поймали раньше, чем он успел упасть. — У тебя пол под ногами сейчас — как я в кризис среднего возраста, — спокойно заметил Мобиус. — Скользко и непредсказуемо. Локи всхлипнул… и на одну секунду стало непонятно, это смех или срыв. — Ты невыносим, — пробормотал он. — Иди уже отсюда… спасай свои картонные коробки, а я — свои. Дальше начался странный, мокрый, выматывающий танец, в котором они, сами того не ожидая, снова стали командой. Вода шла из стены, как из раненой артерии дома. Локи и Мобиус по очереди бегали то в цветочный, то в кофейню, то на улицу выливать очередное ведро в ливневку, которая и так не справлялась. Тор, вернувшись с рейса и увидев этот водный кошмар, даже не ругался. Просто закатал рукава и начал таскать коробки, не задавая вопросов. — Вы, конечно, выбрали идеальное время для будущего ремонта, — проворчал он между делом. — Весна, романтика, потоп. Ностальгия по ремонту, которому от силы три месяца? — Ты лучше спроси у арендодателя, когда он в последний раз менял трубы, — отозвался Мобиус, хватая очередное ведро. Локи молчал. У него был вид человека, который уже дошёл до точки, когда ругательства закончились, а запас сарказма временно ушёл сушиться. Рубашка прилипла к спине, волосы всё время падали на глаза, забинтованная рука ныла, но он упорно тягал коробки с одной рукой и локтем другой, как будто мог силой упрямства остановить воду. Они спотыкались, брызгали друг в друга, цеплялись за стены. Иногда сталкивались плечами в дверях — мокрое о мокрое, горячее о горячее. Один раз Тор, не выдержав, махнул ведром так резко, что вода брызнула прямо на Мобиуса и Локи с ног до головы. — Ой, — сказал он без тени сожаления. — Я случайно. — Тебя никто никогда не учил извиняться? — зашипел Локи, отбрасывая с лица волосы. — Учился у тебя, — невозмутимо ответил Тор. — Ты плохой педагог. Мобиус рассмеялся впервые за весь вечер — коротко, нервно, но всё же смехом. И это выражение на его лице — живое, даже счастливое — Локи заметил, даже если сделал вид, что нет. Часа через три вода начала сдаваться. Слесарь наконец добрался до старой трубы и перекрыл основную подачу. Дождь снаружи ослаб, превратившись в капель по подоконникам. Полы по-прежнему были мокрыми, но больше ничего не прибывало. В цветочном царил хаос: сдвинутые в кучи вазы, стулья, влажная упаковочная бумага, поднятые коробки. Но самое ценное удалось спасти. Локи стоял посреди этого разгрома, опираясь здоровой рукой о стойку. Из-под влажной челки он смотрел на всё так, словно пытался решить, не закрыть ли к чёрту весь этот цирк и не уехать ли в Марсель продавать открытки на набережной. Мобиус зашёл внутрь, протирая мокрые ладони полотенцем. Тор где-то в подсобке пытался отвоевать у воды последнюю палету. — Жив? — спросил Мобиус. — В отличие от твоей рубашки, да, — устало фыркнул Локи. На нём самого рубашка держалась на честном слове и двух пуговицах. Босые ступни — в разводах от воды и пыли. Бинт на руке промок, но держался. Они замолчали. Не потому что слов не было. А потому что, наоборот, их было слишком много — и ни одно не хотелось говорить первым. Локи первым отвёл взгляд. — Если мы когда-нибудь будем делать ремонт… — выдохнул он, глядя на стену, откуда ещё недавно сочилась вода, — давай просто сломаем к чёрту эту стену. Он произнёс это так, будто говорит о чем-то чисто практическом: проще, дешевле, удобнее. Но Мобиус услышал второе дно. Посмотрел на стену. На эту тонкую перегородку, которая три месяца держала их в разных мирах, хотя у них были общие клиенты, общие утра, общие ночи — просто по разные стороны. Потом — на Локи. На его усталое лицо, на разбитую вазу, на воду, на бинт. — Это предложение бизнеса или руки и сердца? — спокойно спросил он. Локи дернул плечом, скривился. — Не начинай, — огрызнулся он. — У меня рука болит. Ответ был уклончивый. Но не «нет». Не «никогда». Не «ты что, с ума сошёл»... Где-то под этим «у меня рука болит» явно пряталось: «я ещё не готов признавать, что мне страшно и что я хочу, чтобы ты остался». Мобиус не стал давить. Он лишь кивнул в сторону стены. — Всё равно придётся что-то с ней сделать, — сказал он. — И с трубой... и с нами. — С трубой — сначала, — буркнул Локи. — Остальное подождёт. Но когда он, проходя мимо, чуть не поскользнулся снова, Мобиус автоматически подхватил его под локоть: — Прекращай. Локи на этот раз не выдернул руку. Просто стоял пару секунд, позволяя себе опереться. Там, где ещё утром были ледниковый период и холодный фронт, теперь было мокро, грязно, утомлённо — и странно… по-настоящему. Потоп вымыл из этого кусочка Rue La Fayette много чего лишнего. Но кое-что оставил... Зерно... Маленькое, раздражающее, упрямое. С идеей: «стена — не навсегда».