La vie est belle

La vie est belle не ломается одним щелчком. Она вянет медленно. Первые дни это заметил только сам Локи. Цветы приходили, как всегда: коробки с голландскими розами, брутальные стебли протей, нежно-зелёные эвкалипты, пионы... Он открывал коробки, вдыхал привычный сырой запах поставки — и ничего не чувствовал. Раньше каждое утро было маленькой охотой: где самый дерзкий бутон, где правильный изгиб стебля, какой оттенок розового сегодня выдержит соседство с жёлтым. Теперь он собирал букеты по инерции. Руки помнили: вот сюда — зелень, сюда — акцентный цветок, здесь — воздуха, здесь — плотности. Ваза заполнялась, композиция получалась красиво... очень красиво, даже по меркам Локи. Правильные пропорции, слишком безошибочное сочетание цветов. Только в этом было что-то механическое. Как будто кто-то включил режим «демонстрация возможностей», а выключить кнопку «живое участие» он забыл. — Какой повод? — спросил он у девушки в голубом плаще, привычно завязывая ленту вокруг букета. Та моргнула. — Простите? — Букет. Для чего? — повторил он автоматом. И только в этот момент понял: он не спросил этого в предыдущие три часа ни у одного человека. — А… — девушка смутилась, улыбнулась. — Годовщина. Пять лет. Он ненавидит цветы, но я люблю. Пусть терпит. Локи кивнул, машинально подправил стебель. Раньше он бы присел на край стола, спросил, какой он, этот «он», пошутил бы про «пять лет — это уже почти пенсионный стаж по парижским меркам». Выбрал бы в букет цвет, который «подойдёт к его терпению». Сейчас — ничего. — Поздравляю, — выдал он сухо и даже не посмотрел ей вслед. La vie est belle жила. Кофе варился, люди заходили, кто-то смеялся у барной стойки. Но цветочная часть будто потеряла насыщенность. Как фото, на котором ползунок «насыщенность» сдвинули чуть влево. Витрина всё ещё была красива — Камиль сфотографировала идеальное окно. Но Локи стал реже менять экспозицию. Тюльпаны стояли день, второй, третий. Вода менялась, да, но идей не было. Он ловил себя на том, что третий раз ставит белые ранункулюсы в одни и те же цилиндрические вазы, хотя раньше терпеть не мог повторения. — С парнем что-то не то, — шепнула одна постоянная, выбирая букет у витрины. Её подруга кивнула, притягивая его ближе: — Он раньше светился. Обсуждал, расспрашивал, спорил. Теперь… словно на работу ходит. Они думали, что говорят тихо. Но в цветочном звук от стекла отражается иначе, и Локи услышал. Он сделал вид, что не слышал. Пальцами поправил эвкалипт, как будто именно он требовал внимания. Утром он вообще больше молчал. Днём — тоже. Тор заметил брата сразу. Сначала — по мелочам. Локи перестал лезть за ним в фургон, чтобы устроить скандал: — Почему ты опять поставил мои цветы вперёд хлама клиента, твой бизнес не умрёт, а мои букеты будут пахнуть грязным пледом? Перестал скидывать голосовые с десятью вариациями: — Тор, если ты опять перепутаешь коробки, я засуну тебя в холодильник к розам и оставлю там до Рождества. Перестал присылать фотографии: Локи: "Смотри, какой урод попросил это и ещё сказал, что фиолетовый — траурный" Тишина из «L’ombre et la fleur» была тревожнее любого крика. Однажды вечером Тор пришёл домой поздно — рейс затянулся, клиент в пригороде решил вспомнить все семь смертных грехов, кроме пунктуальности. Ключ провернулся в замке с привычным скрипом, дверь толкнулась плечом. И тор чуть ли не подпрыгнул на месте. — Твою мать... Локи! — рявкнул Тор ударив по включателю света. Локи сидел на банкетке прямо в напротив дверного проёма. Без предупреждения что придёт, без звонка, без «ты где шляешься». В растянутом тёмном свитере, в старых джоггерах, с шарфом, перекинутым через плечо, как попало. Глаза — красные. Он буквально разваливался. — Я всё испортил, — выдохнул он. — Опять. Тор захлопнул дверь, отступил на шаг, словно давая ему пространство, и только потом поднял руки, подцепляя Локи под локоть. — Так, стоп, — пробормотал он. — давай в комнату. Тор скинул кросовку куда попало. Подцепил Локи под локоть, подвёл его к дивану, усадил. Локи не сел... плюхнулся, уткнувшись плечами в спинку, откинув голову. — Он мне не верит, — выдохнул он, глядя в одну точку где-то мимо журнального столика. — Тор, он мне не верит! Голос сорвался на последнем слове. Там, где обычно у него стояла язвительность, сейчас торчала голая, дрожащая боль. Тор тяжело вздохнул, опираясь рукой о дверцу шкафа. — Давай с начала, — сказал он. — И только без этого твоего... Я вырос на твоём «ну я же не на зло», я знаю, чем оно заканчивается. Локи зажмурился, словно собирался нырнуть в ледяную воду. — Я… был злой, — начал он, понижая голос. — Увидел его с Равоной. Они… Картинка вспыхнула в голове, как фотография, слишком резкая и яркая: Равона в светлом пальто, лёгкий наклон головы, руки, лежащие друг на друге, — её ладонь на его предплечье, его — сверху... Объятие, поцелуй в висок. Этот противный, тихий, домашний жест. Локи передёрнуло. — Они обнимались, — выдавил он. — Целовались. Слово само вырвалось, хотя по факту он толком не видел, куда именно упали губы. Но мозг рисовал своё кино. — И у меня… меня переклинило, Тор— он дёрнул плечами. — Монмартр, этот идиот Лут, вино, сигареты… Он вздохнул, тронул пальцами край шарфа, словно проверяя, на месте ли метка. — Да, я его привёл домой. Да, мы целовались, да, он… — пальцы сжались на ткани. — Тор, я клянусь, дальше этого ничего не было. Ни… Он запнулся, слово не прошло. Голос предательски дрогнул, и он замолчал, сжав зубы. — А Мобиус… — он выдохнул уже хрипло. — Он видел, как мы заходили в подъезд. Видел этот чёртов засос. Он думает, что я ему изменил. Слёзы нашли его в этот момент, когда он сказал вслух «думает, что я ему изменил». Не раньше, не на Монмартре, не в пустой квартире с хлопнувшей дверью Луи, не на лестнице в кофейню утром. Сейчас... Они выступили быстро, крупно, горячи. Он провёл ладонью по лицу — как обычно, резким движением, "чтобы не было видно" — и только размазал по щеке мокрые следы. — Он смотрит на меня… — слова выпадали, цепляясь друг за друга. — Как на ещё одного человека, который его предал. Как Равона. Как… все. Он почти не дышал между фразами. — А я… — он судорожно вдохнул, и голос сорвался на полушёпот. — Я идиот, но я… люблю его, Тор. Мне больно от мысли, что он… всё. "Всё" — это было и "закончил", и "исчерпал лимит доверия", и "ушёл, даже если физически ещё здесь". Тор молчал какое-то время. Он стоял, опершись ладонью о косяк двери, склонившись вперёд, как человек, который собирается поднимать тяжесть. Только тяжесть была не в коробках, а на диване — в виде брата, сжавшегося в ком. В нём боролось многое. Желание дать Локи по шее — крепко, по-братски, «чтобы мозги на место встали». И желание, наоборот, укрыть его пледом, как в детстве, на каникулах, когда тот приходил ночью, дрожа от кошмаров, и забирался к нему под одеяло, шмыгая носом. Они выросли, но распределение ролей осталось: Тор — тот, к кому приходят, когда всё падает. — Знаешь, — сказал он наконец, медленно, выбирая слова, — твоё «поцеловались, засос, привёл домой, но потом передумал» — это вообще-то нихрена не «чуть-чуть». Ты башкой своей вообще думал? Да если бы со мной так, я бы... Локи всхлипнул, сдавленно хмыкнул сквозь слёзы: — Я знаю... — И Мобиус имеет полное право чувствовать себя так, как чувствует, просто поверь наслово. — добавил Тор. Ему не хотелось заносить брату по голове «ты сам виноват», но врать он тоже не умел. Пауза повисла тяжёлая. Только старые часы на кухне цокали, раздражающе ровно. — Локи, ты — сволочь, правда... Но, — Тор потер шею, глядя в пол. — Мобиус хороший мужик. Слишком хороший для вот этого всего, если честно. И слишком честный и охренеть какой терпеливый, ей-богу, я бы тебе башку оторвал... Он вспомнил Равону в кофейне — её спокойный взгляд, живот, спрятанный под пальто, то, как она сказала: — Я рада, что у тебя всё так. Вспомнил, как Мобиус потом стоял, прислонившись к стене подсобки, и минут пять молча смотрел на свои руки. — Но если он всё ещё вас двоих не послал ко всем чёртам и не продал эту чёртову кофейню, — продолжил Тор, — значит, он ещё… держится. «За тебя» Он не добавил вслух, но Локи понял. Тот втянул воздух. — Тор, прошу... поговори с ним, — выдохнул он, уже почти шёпотом. — Пожалуйста. Он меня не слышит. Он поднял глаза — красные, влажные, обидно большие сейчас, как в подростковые годы, когда он пытался скрыть синяк от драки в школе. — Он смотрит на меня и видит только… этот подъезд, — Локи проглотил ком в горле. — Я говорю, а у него в глазах — только тот чёртов момент. Он сжал ладони, будто держал в них несуществующую коробку. — Я не прошу тебя его уговаривать, — добавил он. — Просто… скажи ему, что я не… Слово «спал» опять не вышло. — Что я остановился, — выкрутился он. — Что я не… докатился. Тор смотрел на него долго. Он ненавидел вмешиваться в чужие отношения. Считал это одним из главных табу: «люди сами разберутся»... Но здесь были не просто «чужие» — здесь был его брат, который умел делать из своей жизни фейерверк и руины, и человек, который тащил эту улицу на себе — с кредитами, арендодателем, ремонтом и их обоих, как бонус. — Ладно, — буркнул он в итоге, откидываясь в кресле. — Поговорю. Он поднял палец, как указку: — Но если ты ещё раз сделаешь такую херню, — сказал он спокойно, без шутки в голосе, — я лично тебе нос сломаю. Он не улыбался. — Это не шутка, Локи. Мобиус хороший мужик, он и так натерпелся, так ты ещё со своими выкрутасами... Тот кивнул, утирая глаза рукавом свитера, как ребёнок. — Заслужил, — выдохнул он. И Тор, к своему ужасу, понял, что именно это «заслужил» ломает ему сердце сильнее всего... Потому что Локи всегда был готов защищаться, нападать, отшучиваться, но очень редко — признавать вину так прямо. Ночью Тор долго ворочался, глядя в потолок. За стеной время от времени скрипел диван — Локи то сворачивался калачиком, то распрямлялся, снова сворачиваясь. Тор думал о Мобиусе — о том, как тот однажды сказал, наливая ему флет-вайт: — Самое тяжёлое — не когда тебя предают худшие люди, от них это ожидаешь даже... Самое тяжёлое — когда тебя предают те, кого ты любишь, люди, которые были для тебя чем-то хорошим, светлым в этом мире. Он тогда не придал фразе особого значения. Теперь она всплыла сама. — Скажи ему, что я остановился. Тор вздохнул. Вот что было хуже всего: «Оба по-своему правы» И ни один — не готов отпустить другого. «Твою то мать, Локи, нахер оно всё тебе сдалось... драмы ему в жизни не хватает, блять... мужика нашёл, живи себе спокойно и другим пожить дай... олень» Тор зарылся головой в подушку и честро, уже хотел в неё закричать. «Сука, ну как я завтра Мобиусу это буду говорить, если сам голову отвинтить брату хочу, господи ты боже мой... нет, нужно сказать, нужно» Тор перевернулся и уставился в потолок. «Нет, ну Мобиус тоже хорошо, какого чёрта зажимался в Равоной, оно ему надо? ... ну ладно, надо, они 8 лет вместе были и она беременна от другого мужа... Локи, она беремена от вообще другого мужика, что ты вот это вот устроил. Два сапога пара, я не могу, как вас вселенная вообще свела?!» «Вот бы кто мне с Джейн помог, так нет, разгребай вашу Санта-Барбару, конечно... Тор помоги, Тор скажи, Тор передай... Тор то, Тор сё... вот уеду в Руан, Мобиус говорил, что там хорошо, и будут себе сами разбираться, пожалуйста, вертитесь как хотите... Буду себе работать спокойно, да и Джейн детей хочет скоро...» Утро Rue La Fayette ещё не наступило, а сердце у него уже ныло заранее — от предстоящего разговора. Но он всё-таки перевернулся на другой бок, вновь зарываясь лицом в подушку, и подумал с тяжёлой нежностью: «Два идиота... И я, третий, между вами»