La vie est belle

Вечер лёг на Rue La Fayette ровным, усталым светом фонарей. Внутри La vie est belle было уже почти тихо. Стулья стояли на столах вверх ногами, как странные насекомые. За витриной тускло отсвечивали остатки выпечки, касса была закрыта, кофемашина мыла сама себя. Мобиус протирал стойку. Это был его маленький ритуал — пройтись тряпкой по дереву, снять за день лишнее: сахар, пятна молока, чужие пальцы, чужие истории. Если очень стараться, можно было представить, что вместе с разводами кофе стирается и всё остальное. ... Не получилось, завтра попробуем снова. Дверь звякнула. Он даже не поднял голову сразу — по привычке. Иногда в последний момент забегали те, кто «только один эспрессо, пожалуйста, я умру без него». Но голос был знакомый и серьёзный. — Мобиус. Тор втиснулся внутрь, как всегда — широким плечом, чуть цепляя дверной косяк. Куртка, усталое лицо после рейсов, руки, которые привыкли носить чужие грузы. Он опустился на высокий стул у стойки, даже не ожидая приглашения. Взгляд — прямой, без обводных манёвров. — Я пришёл из-за Локи. Мобиус отжал тряпку, аккуратно положил её на край раковины. Только потом повернулся. — Брат взрослый, — устало усмехнулся он. — Сам придёт, если захочет. Слова были спокойные, голос тоже... но так натянуто, что Тор это услышал. — Вот в том-то и дело, что не придёт, — сказал он. — Он сейчас в таком состоянии, что я его по кускам собирал у себя в прихожей. На секунду в кофейне стало ещё тише. Даже холодильник как будто стал работать тише. Мобиус упёрся ладонями в стойку, не двигаясь. Лицо — почти нейтральное. Только где-то у уголка рта дернулся нерв. — У него талант, — сухо заметил он. — эффектно самоуничтожаться. Тор хмыкнул: — Новый уровень: самоуничтожаться и при этом никуда не свалить. Прогресс, я бы сказал. Он потер руки, будто разминая пальцы перед тяжёлой работой, и посмотрел прямо: — Окей. Без прелюдий. Да, он кретин. Да, козлина. Да, пошёл на Монмартр. Да, цепанул мужика. Да, привёл его домой. С каждым «да» внутри у Мобиуса что-то отстукивало. Но это были уже не новости. Он это кино уже видел. Со своей стороны улицы. — Я в курсе, — тихо сказал он. — Но дальше поцелуев и этого, — Тор сделал жест пальцами на собственную шею, будто стёр невидимый след, — дело не пошло. Он на секунду отвёл глаза, а потом вернул взгляд. — И не потому, что «не успели». А потому что его вывернуло от того человека, — сказал он. —... Он думал о тебе. Слова повисли между ними, как тяжелый предмет, который никто не спешил схватить. Мобиус не дёрнулся даже. Ни бровью, ни рукой. Только отпустил стойку и спрятал ладони в карманы фартука, чтобы Тор не видел, как побелели костяшки. Внутри у него всё это уже было — в худших версиях, детализированных ночными фантазиями. В тех вариантах Локи не останавливался. В тех вариантах дверь захлопывалась не просто «после поцелуев». Сейчас перед ним был вариант «чуть лучше», но легче от этого не становилось. То есть… он всё равно дошёл до постели... просто в последний момент повернул обратно. — Ты хочешь, чтобы я… что? — спокойно спросил Мобиус. — Сказал «молодец, что хоть в последний момент вспомнил, что у него вообще-то есть отношения»? Тор скривился. — Я хочу, чтобы ты хотя бы услышал, — сказал он. — Не от него. От меня. Потому что он сейчас из себя вытащит кишки, лишь бы доказать, что "ничего не было", а ты будешь смотреть только на эту чёртову шею. Он откинулся назад на стул, скрестил руки. — Мобиус, смотри, — начал он, более ровно. — Я не адвокат. И не психотерапевт. Я водитель с фургоном, доставщик и старший брат, который, по идее, уже должен был смириться, что малой всё делает через жопу. Он вздохнул, глядя в сторону витрины: — Но даже я вижу разницу между «мне всё равно, я пойду трахаться назло» и «я попробую убежать, а потом меня вырвет от того, что я не с тем человеком». У Мобиуса дёрнулся уголок губ: то ли в попытке усмехнуться, то ли от внутреннего «с меня хватит». — Тор, — мягко произнёс он. — Я не идиот. Я понимаю, что люди спотыкаются. В голове промелькнул Руан: поздние вечера, закрытие кофейни, свет в окне офиса, где Равона и Лоран «заканчивали отчёты». Он тогда тоже «понимал»... До какого-то момента. — Но каждый раз в моей жизни почему-то выходит так, — продолжил он уже тише, — что когда идёт хоть маленькая трещинка, то человек, который со мной «вместе», выбирает не решать проблему, а найти кого-то ещё. Или что-то ещё. Он поднял взгляд на Тора. — В этот раз… — он на секунду замолчал, подбирая слово. — Я думал, что будет иначе. Тор немного сжал губы. — Я понимаю, — сказал он. — Честно. Он наклонился вперёд, опёрся локтями о стойку, почти зеркально повторив позу Мобиуса. — Но давай по-честному, Месье Руан, — в голосе послышалась знакомая грубоватая нежность. — Ты же тоже сделал всё, чтобы ему было больно. Мобиус вскинул брови. Тор кивнул в сторону двери: — Беременная бывшая жена в твоём баре, руки, поцелуй в висок… Тебе это казалось… лёгким эпизодом? Он не обвинял, просто называл вещи. — Локи увидел не твой старый брак, — сказал он. — Он увидел: "там — женщина, которая знает его лучше, чем я, там — история, там — ребёнок, которого у меня с Мобиусом никогда не будет". Тор пожал плечами: — Он увидел, что в твою жизнь можно вернуться. Его мозгу не нужно было больше деталей. Повисла короткая пауза. — Это не оправдание, — добавил он. — но это контекст. Мобиус опустил взгляд на дерево стойки. Пальцем машинально провёл по едва заметной царапине — то ли от чашки, то ли от ключей. — Локи всегда выбирает способ, который больнее всего, — тихо сказал он. — И себе, и другим. — Да, — согласился Тор без колебаний. — Тут спорить не буду. Он выдохнул, глядя Мобиусу прямо в глаза: — Но в этот раз он хотя бы не убежал. Не сказал «ну и ладно, пошёл он к чёрту, найду следующего». Уголок рта Мобиуса дёрнулся: — Он, кстати, почти это и сделал, если ты не заметил. — Мобиус... Он пришёл ко мне, как в семнадцать, когда его бросила девчонка в универе. Тор едва заметно улыбнулся: — Только теперь вместо этого всего — ты, а он поплыл прямо как тогда. Мобиус закрыл глаза на секунду. Совсем мало — просто чтобы не дать им блеснуть. — Тор, — медленно произнёс он. — Ты хочешь, чтобы я… что? — Поговорил с ним, — без обиняков ответил тот. — Хотя бы. Он развёл руками: — Ты имеешь полное право быть злым, обиженным, уставшим. И не верить. И не забывать этот чёртов подъезд. Он сделал паузу, попросил взглядом: «но выслушай». — Но, блин, — выдохнул он, — можешь добавить к этому ещё одну правду: он правда любит тебя. Он чуть скривился: — По-своему, криво, через жопу, с Монмартрами, сигаретами и идиотами которые крутятся рядом, как Адриан, но… любит. Он опустил голос: — И да, если тебе от этого легче — он ненавидит себя за тот вечер больше, чем ты. Кофемашина тихо щёлкнула, переходя в режим сна. На улице кто-то прошёл мимо, заглянул в тёмную витрину и двинулся дальше. Внутри было только двое — мужчина из Руана и мужчина из-под Парижа, между которыми застрял ещё один, сейчас сидящий у себя на кровати и, скорее всего, сжимавший подушку, как спасательный круг. Мобиус ещё немного молчал. В этом молчании было многое: Руан, Равона, Лоран, выцветшие вывески, кредиты, потоп, пролом в стене, роспись Камилы «La vie est belle»... И Локи, в шёлке, в сигаретном дыму, с этим дурным засосом на шее и глазами, которые обычно искрились, а последние дни — гасли. Наконец он кивнул. Коротко, почти себе. — Скажи ему, — тихо произнёс он, — чтобы пришёл сегодня, когда я закроюсь. Он посмотрел на часы — уже поздний вечер. — Если… он ещё хочет говорить. Тор выдохнул так, как будто всё это время задерживал воздух. — Поверь, хочет, — сказал он, поднимаясь. — Он только об этом и ревёт. «Ревёт» прозвучало почти нежно. Он поправил куртку, кинул на стойку пару евро — как будто всё равно должен что-то заплатить — и уже у двери обернулся: — И да, Мобиус… — он чуть прищурился. — Если ты его простишь — это не значит, что тебе нужно забыть. Он сделал маленький, но важный акцент: — Это значит, что вы оба решите не давать тому вечеру убить всё, что вы построили. Он усмехнулся: — А если не простишь… ну… я всё равно буду к тебе ходить за флет-вайтом. Кто-то же должен страдать вместе с тобой. Мобиус фыркнул, почти по-прежнему: — Утешил, спасибо. Тор махнул рукой и вышел. Дверь мягко звякнула, улица втянула его в свой ночной шум. Мобиус остался один. Стойка была уже идеально чистой, тряпка — выжата досуха. Он опёрся руками о дерево, наклонил голову, позволив себе одну-единственную минуту честности — без ровного лица и без «я всё понимаю». Боль никуда не делась. Картинка подъезда всё ещё стояла перед глазами. Но где-то рядом с ней теперь была другая: Локи, на кроваии, со смазанными слезами и дрожащими руками. «Он и в правду ведь не убежал, — подумал Мобиус. — Он пришёл признать, что был неправ. Это… уже что-то». Он выключил свет, оставив гореть только маленький бра, который освещал проход к цветам. И наверное впервые за эти дни подумал не «как он мог», а «что я скажу, когда он зайдёт»... Ответа пока не было.