La vie est belle

La vie est belle к ночи становилась аквариумом: стекло, в котором отражались огни Rue La Fayette, и два силуэта внутри. Стулья стояли на столах, ноги вверх. Машина тихо остывала, выпуская последнюю тёплую вздохнувшую струйку пара. Цветочный уже погрузился в темноту, только одна лампа горела в глубине — как маленький жёлтый глаз за стеной. Локи вошёл с задержкой — как в холодную воду, куда всё равно придётся зайти по шею. Он остановился у стойки, как в самый первый раз, когда зашёл сюда «по делу»: ладони на краю дерева, плечи чуть вперёд, гордость — как щит. Мобиус стоял за стойкой, спиной к двери, вытирал бедные бокал, которые терпели его уже третий раз за этот вечер. Он не поднял глаз сразу. — Привет, — сказал Локи, и голос предал его с первой же буквы — хрипло, ниже обычного. — Привет, — ответил Мобиус так же спокойно. Пауза развернулась между ними, как ещё одна пустая зала. — Тор был у меня, — тихо сказал Мобиус, не отрывая взгляда от стекла в руках. — Рассказал свою версию Монмартра. — Мою версию, — быстро поправил Локи. Горло дернулось. — Я… не хочу оправдываться. То, что я сделал — дерьмо. Я знаю. Он на секунду опустил взгляд, как будто сам себя хотел ударить. — Но я правда не изменял, — выдохнул он. — Я был злой. Я был идиотом. Мне хотелось, чтобы тебе тоже было больно. Это звучит отвратительно, но… это так. Он сделал шаг ближе, наклонился, опираясь ладонями о стойку. Костяшки пальцев побелели. — Я люблю тебя, — сказал он, не делая паузы, чтобы не успеть струсить. — По-идиотски, но… люблю. Глаза блеснули влажно, но он упрямо держался. — И мне страшно от мысли, что ты теперь смотришь на меня, как на Равону, — прошептал он. — Я не она. Пожалуйста… не ставь меня с ней на одну полку. Я уже сам себя туда поставил. Мне хватит. Мобиус долго молчал. Поставил бокал вверх дном на полку. Облокотился ладонями о дерево, почти зеркально ему. — Знаешь, что самое ужасное? — наконец произнёс он, глядя куда-то в точку между их руками. — Что всё это время, пока я был на тебя злой… я всё равно хотел что бы ты был рядом. Он осторожно поднял взгляд. — Всё равно думал, как бы ты сейчас ехидно прокомментировал каждого клиента, — губы чуть дрогнули. — Всё равно ловил себя на том, что утром ставлю твою музыку, а не свою. Плечи чуть опустились. — Я устал быть тем, кого в конце истории снова обвели вокруг пальца, Локи, — тихо сказал он. — И ещё больше устал от того, что… даже если это происходит, я всё равно не умею не любить. Локи свел брови и… улыбнулся. Криво, по-дурному смело. — Так не переставай, — прошептал он. — Я обещаю… я буду вести себя лучше. Я не обещаю, что стану идеальным — это было бы тоже враньё. Он всхлипнул и усмехнулся одновременно. — Но Монмартр был худшая версия меня, — сказал он. — Я сам себя там не выношу. Я не пойду туда больше вообще. Он обошёл стойку, обогнув угол, как чужую линию фронта, и остановился перед Мобиусом почти вплотную. Руки дрожали от нервов, но он всё равно взял его за ворот рубашки — пальцами, которые раньше легко держали ножницы и стебли. — Прости меня, — сказал он очень тихо. — Я знаю, что я сволочь. Он втянул воздух, словно ныряя. — Но я твоя сволочь. Если ты всё ещё… хочешь, чтобы я был твой. Что-то внутри Мобиуса хрустнуло, как трескается лёд под каблуком. И вместе с этим — ощущение, будто из груди вынули застрявший кусок стекла. Он схватил Локи за затылок — резче, чем обычно, пальцы запутались в волосах, притянул и поцеловал. Поцелуй был не мягким. Не осторожным. В нём было много всего сразу: злость, страх, обида, облегчение, голод, от которого в груди давно болело. Локи лишь блаженно подался навстречу. Они поцеловались ещё раз, глубже, дольше. Потом стойка упёрлась Локи в спину, дерево заскрипело, где-то наверху моргнула вывеска. Когда воздуха стало мало, Локи, сбивчиво дыша, прошептал ему в уголок рта: — Я хочу… извиниться как следует. Он скользнул губами к линии челюсти, ниже к шее, оставляя осторожные, почти благоговейные касания там, где ещё совсем недавно проступали тени чужих — чужие воспоминания, чужая жизнь. Мобиус хотел что-то ответить, но слова растворились, когда Локи начал опускаться ниже. Это не было похоже на игру. Не привычное «я знаю, что умею свести тебя с ума». В каждом движении было ощущение: «я знаю, что сделал больно — и хочу телом доказать, что эта боль не о том, что ты мне безразличен». Мобиус втянул воздух, когда Локи встал на колени перед ним, коснулся его ремня, остановился, поднял взгляд снизу вверх. Оглушительно уязвимый. — Разрешите? — шепнул он. В этот момент просьба была важнее всего остального: это был не только секс, это была сдача оружия, капитуляция. Рука Мобиуса легла ему на затылок — крепко, пальцы чуть вцепились в волосы. В этом жесте было всё: и остаток злости, и власть, и то, как сильно он его всё ещё хотел. — Локи… — сорвалось у него... предупреждение, молитва, имя. Ответом была только лёгкая улыбка — виноватая и дерзкая одновременно. Глухой стук поясницей о стойку, лязг ремня, шорох ткани, сдвинутой небрежными руками, приглушённый стон, который Мобиус не успел задушить в ладони, когда пальцы Локи коснулись тела. Город за стеклом жил своей жизнью: где-то проехало такси, кто-то засмеялся на улице, дверца припозднившегося бара хлопнула... Здесь же мир сжался до маленького прямоугольника света, запаха кофе, дерева и чего-то очень человеческого, тёплого, наконец-то честного. Локи коснулся его — сначала рукой, медленно, почти изучая, будто врача хотел проверить, какую реакцию вызывает каждое движение. Мобиус выгнул спину, губы приоткрылись — дыхание стало резким. Локи улыбнулся и опустил голову ниже, двигался медленно, почти излишне осторожно в начале, будто проверял, насколько сильно может влиять на мужчину под своими руками. Но чем глубже становился его ритм, чем увереннее его губы и язык скользили по горячей коже, тем больше Мобиус переставал дышать ровно. Пальцы Мобиуса не знали хвататься ли за столешницу, сжиматься ли в кулак... и сами вновь нашли Локи затылок — удерживая, чувствуя как он двигается, как принимает ритм, как дарит ему наслаждение. — Локи… Голос стал ниже, хриплее, ближе к стону. Локи поднял взгляд снизу, задержал его ровно на секунду и сделал движение глубже, смелее, так, что Мобиус резко втянул воздух, ругаясь выдохом и выгибаясь. Мышцы живота у него дрогнули. Бёдра подались вперёд сами. Он потерял ритм дыхания. — Стоп… Локи... чёрт ты же... Слова разрывались, ломались. Локи не остановился. Он плавно усилил давление руки, изменил угол движения головы и Мобиус понял, что Локи делает это осознанно, красиво, почти жестоко-нежно, точно зная, куда именно повести, как именно довести его туда, где сам Мобиус больше ничего не контролирует. — Чёрт, Локи… — сорвалось с губ Мобиуса, низко, сорванным голосом, когда волна удовольствия накрыла его слишком резко, смешиваясь с остатками боли так, что было невозможно их разделить. Он инстинктивно сильнее сжал пальцы в волосах, почувствовал, как Локи тихо всхлипнул. Бедра дернулись в конвульсивном порыве вперёд. И оргазм накрыла его резко, глубоко, как тяжёлая волна, сорвавшаяся с высоты. Он захрипел, потеряв дыхание, сжал пальцами волосы Локи сильнее, внезапно нуждаясь в опоре. Но Локи не отстранился. Он принял всё, ровно так, как Мобиус не ожидал от него никогда. Когда дрожь сошла, Мобиус выдохнул — длинно, тяжело, будто возвращался в тело после падения. А Локи медленно поднял голову, вытер уголок губ тыльной стороной пальцев и легонько. Он поднялся медленно, как будто выныривал из глубины. Колени устали, волосы растрепались, ресницы влажно слиплись. Мобиус перехватил его за подбородок двумя пальцами. Глаза Локи блестели, то ли от победы, то ли от влаги. — Ты меня простишь? — едва слышно спросил Локи. Не «уже простил?», не «ну теперь-то точно». Как будто исход ещё не решён. Мобиус посмотрел на него долго. На шею, где пятно от чужих губ уже казалось бледнее на фоне его пальцев. На уголок губ, который так хотел вытянуться в шутку, но не посмел. Улыбка появилась не сразу. Сначала — лёгкий, почти невидимый сдвиг губ. Потом — мягкий уголок, который Локи узнал и по которому сжалось сердце. — Если будешь так извиняться красиво… — прошептал Мобиус ему в губы. — Я подумaю. Локи фыркнул, вздрогнул — и всё-таки улыбнулся. Уже более по-своему. — Я могу хоть каждую ночь, — рискнул он шепнуть, но голос дрогнул, и храбрость вышла хуже, чем обычно. Мобиус качнул головой, поцеловал его — медленно, долго, смакуя... Поцелуй отдавай кофе, солью и чем-то новым: осторожной надеждой, что эту витрину разбили — да, но стекло можно вынести, полы помыть, и свет всё равно останется. Когда они наконец отлипли, Локи устало уткнулся лбом ему в плечо. — Я буду стараться, — выдохнул он в ткань рубашки. — Правда. Если тебе больно, я… хочу быть тем, кто остаётся, а не тем, кто добивает. Руки Мобиуса сомкнулись у него на спине. — Тогда давай попробуем ещё раз, — сказал он тихо. — Но с одним условием. — С каким? — он поднял глаза, настороженный. — В следующий раз, когда захочешь сделать мне больно… — Мобиус улыбнулся с усталой иронией. — Придёшь сюда. И скажешь это мне в лицо. Он провёл пальцами по линии его шеи — там, где уже проступали новые, мягкие следы... его следы. — А не чужим у подъезда. Локи медленно кивнул. — Договорились, — сказал он. За стеклом Rue La Fayette тихо текла своей ночной жизнью. Внутри La vie est belle двое мужчин стояли за стойкой — один в выцветшей рубашке, другой в помятом шёлке — и держались друг за друга так, будто это был их единственный нормальный якорь. И да, извинение получилось грязным, неправильным, не по правилам... Но, может быть, именно поэтому очень искренним.