La vie est belle

Вместе они выходят через дверь кофейни — не как клиенты и не как два бизнеса с общей стеной, а как люди, которые сегодня уже видели друг друга в самом некрасивом, самом обнажённом виде и всё равно выбрали оставаться. Щёлкает замок «Rien de plus». Щёлкает замок «L’ombre et la fleur». Две стеклянные витрины темнеют одновременно, как если бы театр наконец-то закрыл занавес, но актёры решили не расходиться по гримёркам. Ночь на Rue La Fayette тихая: редкие машины, мокрый блеск брусчатки, жёлтые круги фонарей, в которых дрожат пылинки. Париж сбавляет громкость, но не выключается — вдалеке слышно, как кто-то смеётся у бара, хлопает дверь такси, глухо гудит метро под землёй. — К тебе или ко мне? — спрашивает Локи, поправляя шарф. Голос всё ещё немного хриплый — от кофе, от поцелуев, от разговоров, которые приходилось проталкивать через горло, как занозу, и от "извинений". — Ко мне, — отвечает Мобиус без раздумий. — Тебе полезно иногда менять этажи. Локи усмехается, уголок рта приподнимается знакомо-язвительно: — Я вообще-то привык жить над своим хаосом. — Сегодня будешь жить у меня, — парирует Мобиус. Он говорит это спокойно, чтобы можно было принять за шутку. Но в этих словах — не только «приходи ночевать», но и чуть больше: «я всё ещё хочу, чтобы ты был в моей жизни, даже в моей квартире». Локи собирается ответить чем-то ещё — колкой, лёгкой фразой, от которой обычно оба смеются, — но в этот момент Мобиус делает простую вещь. Берёт его за руку. Не за запястье, как в ссорах. Не за локоть, как в те секунды, когда мир рушится и нужно удержать. ... А за ладонь — спокойно, открыто, будто это всегда было так. Большой палец касается костяшек, тепло ладони проступает через кожу, как медленный огонь. Локи машинально собирается дёрнуться — старый рефлекс: «на улице, люди, витрины, камеры, Париж, который всегда смотрит, "я же свободный"». Но улица пуста, фонари ленивы, и Мобиус даже не проверяет, не стесняется ли он. Просто держит. Локи смотрит вниз — на переплетающиеся пальцы. На их странную пару: его длинные, тонкие, с остатками желтой пыльцы вокруг ногтей, и его — более широкие, с маленькими шрамами от ножей, от горячего металла, от жизни, где всё делалось руками... Пальцы, которые сегодня держали его за волосы, за горло, за сердце. Он вдыхает по-настоящему свободно, так, чтобы воздух дошёл до дна лёгких. — Странно, — отмечает он вполголоса. — Что? — Мобиус чуть сжимает его ладонь, не замедляя шага. — Что из всего… — Локи делает жест свободной рукой, в котором помещается Монмартр, подъезд, кофейня, стена, глупый засос, — меня больше всего успокаивает вот это. Он слегка шевелит пальцами — как будто проверяет, не исчезнет ли хватка. — Это? — Мобиус переводит взгляд на их руки. — Это вообще-то самое сложное. — В смысле? Он готов к какой-нибудь морали про «ответственность», «на людях», «сорок два года», но Мобиус вместо этого просто усмехается: — Потому что оно не прикрывается ни сексом, ни ревностью, ни драмой. Это просто… «я с тобой». Здесь. Сейчас. Без спектакля. Локи хмыкает. Ему хочется сделать голос ленивым, но выходит всё равно чуть мягче: — Я думал, это у вас, взрослых, называется "сентиментальность". — У нас, взрослых, это называется "честностью", — отвечает Мобиус. — Но иногда без этого никак. Они сворачивают с Rue La Fayette на более узкую Rue de Provence — ту самую, где вечером пахнет травой от подростков и жасмином из нишевых магазином парфюмерии одновременно, где чужие балконы нависают над головой, как второй этаж чужой жизни. Париж вокруг — не тот открытко-глянцевый, который продают туристам, а настоящий: с облупившимися дверьми, чьим-то велосипедом, прикованным к столбу, чьими-то забытыми на подоконнике кружками. — Ты правда думал, что я уйду к Равоне? — спрашивает Мобиус вдруг, не глядя на него. Локи чуть дёргается, будто по разбитому месту провели пальцем. — Я думал… — он подбирает слова осторожно. — Что ты один из тех людей, у которых «нормальная жизнь» — это там, где всё чётко, официально, по плану. Пальто, правильная жена, бизнес-планы, инвесторы. А вся эта наша… — он делает круг рукой, в котором шёлковые простыни, кофе ночью и ремонт стены, — это временное красивое безумие. Мобиус усмехается. — Хочешь сказать, что Равона — моя «нормальная жизнь», а ты — аварийный выход? — Я хочу сказать, что я привык быть аварийным выходом, — честно отвечает Локи. — Для людей. Для вечера. Для настроения. Он пожимает плечами. — Я хорош, когда людям надо «перезагрузиться», «оторваться», «вспомнить, что жизнь не умерла». А потом они возвращаются туда, где у них настоящая работа, настоящие отношения, настоящие… дети. Слово «дети» застревает, как кость. Мобиус замедляет шаг. Смотрит на него чуть в профиль: — То есть ты предположил самое простое: «А, ну всё, он сейчас вспомнит, где у него настоящая жизнь, и пойдёт туда с аккуратным животом и женщиной». — Да, — Локи смотрит упрямо вперёд. — Я сделал то, что умею лучше всего: сделал вывод за другого человека, пока он не успел его озвучить. — И в наказание за это решил устроить... Монмартр. — В наказание за это… и за то, что мне больно, когда ты её обнимаешь и целуешь, — вырывается у него. — Хотя у тебя есть на это всякое моральное право, ты её мужем был, у вас там всё, ну, история, годы, а я… Он откашливается, почти смеётся. — А я три года как в шёлке бегаю по кварталу и считаю, что научился быть независимым. Они останавливаются у перекрёстка, где совсем нет машин, но красный свет светофора окрашивает мокрый асфальт в цвет дешёвого вина и им просто хочется постоять. Мобиус переворачивает их сцепленные руки и большими пальцами проводит по мягкой коже между пальцами Локи — как будто разглаживает складки не только кожи, но и мысли. — Локи, — тихо говорит он. — Я не собираюсь возвращаться в тот мир. Он смотрит прямо. — Там был бизнес, который вроде бы рос, но совсем не сходился мне по цифрам. Там был брак, где всё «правильно», но мы оба медленно умирали от того, что никто не говорит, как ему на самом деле плохо. Там была версия меня, которая умеет улыбаться на семейных фото и пить вино с инвесторами, но не умеет спрашивать: «А ты меня вообще ещё любишь?» Он чуть наклоняется ближе. — И я выбрал вот это, — он свободной рукой делает круг. — Ночь, эти улицы, эту ерунду с кофейней и цветочным, эту стену, которую мы ломали, этот кредит, от которого у меня седые волосы, и… тебя, который умеет высмеять любого клиента с шарфом «цвета похорон мэра». Губы дрогнули. — Ты правда думаешь, я всерьёз готов всё это променять обратно на презентации Лорана и живот Равоны? Локи молчит. Какое-то время. Потом честно признаёт: — Не знаю. Я думаю, что люди часто выбирают то, что их убивает, просто потому что это знакомо. — Тогда запомни, — Мобиус сжимает его пальцы чуть сильнее. — Я не хочу умирать. Ни от франшиз, ни от брака, где меня не выбирают, ни от твоих Монмартров. Он переводит дыхание, и в голосе вдруг появляется усталый смех: — Но от тебя, кажется, всё равно умру. — Стараюсь, — бурчит Локи, но выходит мягко. Они переходят дорогу. Дом Мобиуса — старый, с тяжёлой дверью и лестницей, которая скрипит так, будто считает каждый шаг. Локи поднимается следом — обычно он смеётся над тем, как здесь «пахнет Руаном и налоговой», но сегодня молчит. Слушает, как стучат ботинки Мобиуса по ступеням, и считает витки перил — будто от того, насколько крепко он держится за дерево, зависит то, насколько он удержится в этой жизни. На площадке нужного этажа Мобиус выпускает его руку только для того, чтобы достать ключ. Локи тут же кладёт свои пальцы ему в спину — ладони на лопатках, как если бы он боялся, что дверь откроется, а там окажется не его кухня с туркой, а чужая жизнь. Дверь открывается. Та же самая квартира: полки с книгами, чашки, не подходящие друг к другу по сервизу, старое кресло у окна, в котором Локи когда-то заснул, пока ждал, пока заварится кофе, рубашка, забытая на спинке стула (его же, между прочим), и запах — не только кофе, но уже и его парфюма, его сигарет, его ночей. Дом, который уже давно перестал быть только «домом Мобиуса». — Снимай шарф, — говорит Мобиус, щёлкая светом на кухне. — Я знаю, что там под ним, не мучайся. Локи криво улыбается, но послушно стягивает шарф. Засос на шее всё ещё яркий, как чужая подпись на том, что ему не принадлежит. На секунду ему хочется снова закрыться, спрятаться, заклеить пластырем. Мобиус смотрит — и, к его удивлению, там нет ни злобы, ни отвращения. Только тихое «ух, наверное больно было» Он подходит ближе, наклоняется и целует не сам засос, а кожу рядом — чуть ниже, чуть в стороне, как если бы ставил свою подпись аккуратно, не залезая на чужие каракули. — Ты мой, — шепчет он, как Локи шептал в кофейне. — Уже давно. Локи невпопад улыбается: — Романтик, — ворчит он. — Нормандский. — Ты вообще-то сам из меня такого сделал, — отвечает Мобиус. — Своими цветами и своими драмами. Он проходит на кухню, ставит турку на плиту — старую, поцарапанную, ту самую, в которой варил утренний кофе. — Ты с ума сошёл, — фыркает Локи, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Уже ночь. — Я не собираюсь ложиться спать, пока у меня в квартире цветочник с шаткой психикой после такого вечера, — спокойно поясняет Мобиус. — Нам понадобится кофе. Он делает всё привычно: сыплет молотый кофе, добавляет воды, чуть встряхивает турку, чтобы поверхность легла ровно. Локи смотрит и вдруг чувствует, как внутри становится… не спокойно, нет — но чуть устойчивее. В этом ритуале есть что-то, что сильнее даже их ссор, ревности и глупостей: два человека, которые слишком взрослые, чтобы верить в чудеса, и всё равно каждый день с утра варят друг другу кофе. — Слушай, — говорит Локи после паузы. — Если… вдруг… Он осекается, затем решается: — Если вдруг… в какой-то момент… у Лорана с Равоной появится ребёнок, и ты будешь у него на дне рождения пить вино и вспоминать бизнес… Он не договаривает. Просто смотрит. В этом взгляде вопрос, от которого стынет кровь: «там мне места нет?» Мобиус выключает плиту до того, как кофе убежит, ставит турку на деревянную подставку и оборачивается: — Когда у них будет ребёнок, — говорит он медленно, — я приду поздравить. Принесу подарок, поцелую её в висок, скажу Лорану, что он молодец, и уйду домой. Он делает шаг к Локи и касается его груди пальцами. — Домой — это сюда, — говорит он. — К тебе. К нашему сумасшедшему «La vie est belle». Он чуть хмурится. — И если ты ещё раз решишь, что в этот момент нужно наказать меня..., — добавляет уже мягче, — мы будем ругаться, но… Пожимает плечами. — Но я всё равно останусь. Потому что… — он усмехается. — Потому что люди действительно часто выбирают то, что их убивает. А меня убивает, кажется, не Равона и не Лоран. Локи смотрит на него очень долго. Потом вдруг смеётся — тихо, охрипло. — Значит, ты официально признаёшь, что я — твоя очень плохая привычка? — спрашивает он. — Моя лучшая плохая привычка, — уточняет Мобиус. Он протягивает Локи чашку — без блюдца, как всегда, глиняную, чуть сколотую. Локи обхватывает её обеими руками, вдыхает запах. В этом запахе — ночная усталость, их ссора, Монмартр, ревность, чужой подъезд, кофе на коленях, разбитое стекло витрины их «правильной любви», которую они пытались играть, и что-то новое: решение. Они не садятся чинно за стол. Мобиус прислоняется к столу-островку, Локи — к нему плечом. Они пьют медленно, обжигаясь, молчат. Где-то с улицы доносится звук мотоцикла. Кто-то хлопает дверью подъезда на этаж ниже. Мир идёт своим чередом. — Знаешь, в чём колмар свободных отношений? — вдруг говорит Локи, не отрывая взгляда от тёмной поверхности кофе. — В чём? — Мобиус смотрит на его профиль. — Что «можно всё» часто значит, что «можно и не оставаться». А я… — он поджимает губы. — кажется, хочу того самого буржуазного кошмара: чтобы ты оставался... баже если мы ругаемся, даже если мы бесим друг друга, даже если… Он замолкает, но всё сказано. Мобиус молчит мгновение. Потом аккуратно ставит свою чашку на столешницу, забирает у Локи его и тоже ставит рядом, берёт его ладони в руки. — Тогда давай договоримся, — говорит он. — В нашей версии любви можно всё, кроме одного. — Чего? — шепчет Локи. — Чтобы в самый тяжёлый момент не уходить к первому попавшемуся человеку, — спокойно отвечает Мобиус. — Уходить можно… но ко мне. В мою кофейню, на мою кухню. Куда угодно, лишь бы не от себя и не от нас. Локи закрывает глаза, будто эти слова физически больно принимать, как инъекцию. Потом открывает — и в зеленёных глазах уже нет той панической пустоты, что была пару дней назад. — Ладно, — говорит он. — Давай попробуем это. — Это — это во что? — приподнимает бровь Мобиус. Локи улыбается: — Отношения, где «можно всё, кроме сбегать». Он тянется, целует его сам — медленно, без спешки, с привкусом горького кофе и чего-то неожиданно сладкого, от чего сжимается сердце. Когда они в этот раз добираются до кровати, в этом нет ни наказания, ни попытки забить вину страстью. Это похоже на то, как люди после долгой ссоры наконец-то решают переночевать дома, а не на чужом диване. Они засыпают поздно — в перепутанных руках, ногах, запахах. Локи в какой-то момент, уже проваливаясь, бормочет: — Только не привыкай слишком, Месье Руан. Мобиус, уже почти во сне, успевает шепнуть в его волосы: — С тобой привыкнуть нельзя, каждый раз что-то новое. И это самая честная версия их «любви»: не когда «можно всё», а когда после всего всё равно закрывают дверь одной квартиры и идут спать в одну кровать. С разными шрамами, глупостями, страхами — и всё-таки вместе. За окном Париж медленно гасит фонари. А в квартире над Rue de Provence два человека, которые уже один раз чуть не разбили свою La vie est belle, лежат рядом и, сами того не замечая, начинают её заново собирать, будучи в руках друг друга.