La vie est belle

Париж, конечно, умел быть красивым на столько, что становилось почти стыдно... Но проблема в том, что он редко останавливался на этом, он обязательно добавлял что-то ещё: грязный бордюр у самого красивого фасада, окурок у подножия позолоченной ограды, ветер, который поднимает тебе в лицо белую пыль именно в тот момент, когда ты решил прищнаться в любви. Локи знал это давно. Мобиус, как выяснилось... нет. Это было воскресенье — одно из тех редких воскресений, когда был национальный праздник и был выходной у всех, когда они оба даже не открывали La vie est belle, не принимали поставки, не спорили с арендодателем, не считали счета, не ругались на поставщиков и не спасали мир от очередной протёкшей трубы... Вы-хо-дной! — Мы сегодня куда-нибудь выйдем как нормальные люди, — заявил Локи, стоя у окна в расстёгнутой рубашке и застёгивая часы. — Меня уже подбешивает то, что мы живём исключительно как предприниматели, у которых секс между сменами и свидания — это «пойдём пить кофе в соседней комнате». Мобиус, сидевший на краю кровати и шнурующий ботинки, поднял на него взгляд. — Ну и как выходят в свет нормальные люди? — спросил он. — Красиво, бесполезно, дорого... И потом жалуются, что всё было переоценено, и не стояло потерянного времени... — ответил Локи. — То есть… по-парижски. Мобиус усмехнулся. — Значит, ведёшь ты. — Разумеется, — Локи накинул пиджак, оглядел себя в зеркале и кивнул своему отражению так, будто утвердил проект. — Если ты снова поведёшь меня «в одно тихое место, где очень хороший кофе», я начну подозревать, что у тебя фетиш на кофемолки. — А если у меня правда фетиш на кофемолки? — Тогда советую пересмотреть свои предпочтения, а то будешь спать с кофемолкой, — отрезал Локи. Они взяли кофе с собой в бумажных стаканах у маленькой кофейни по дороге — не у себя, принципиально. — Мне нужно иногда напоминать себе, что не всё хорошее в этом городе связано с твоими руками, — бросил Локи, делая первый глоток. — И как? — поинтересовался Мобиус. Локи поморщился. — Пока что... фу. У них молоко перегрето. Мобиус довольно хмыкнул, и Локи толкнул его плечом. Они шли вдоль проспекта, где Париж уже начал играть в свой любимый спектакль: туристы с пакетами Galeries La Fayette, деловые люди с лицами «я слишком занят, чтобы наслаждаться жизнью в Париже», девушки в обуви, в которой никто не должен ходить по реальным улицам. Елисейские сады встретили их именно так, как и должны были: зелень, аллеи, аккуратные ряды деревьев, статуи, дети, собаки, старики на лавочках, и всё это — под красивым светом, который делает даже посредственный кадр похожим на открытку... И белый песок... Тот самый парижский белёсый песок на дорожках, который издали выглядит почти аристократично. Локи знал этот песок и ненавидел его всем сердцем. Потому что он красив только первые три секунды, потом начинает портить твою жизнь — Пойдём сюда, — сказал он, уводя Мобиуса с основной аллеи на более тихую дорожку. Тот послушно свернул. Через десять шагов посмотрел себе под ноги. Ещё через пять — на ботинки. Белая пыль уже тонким слоем легла на кожу, на швы, на подошву. Мобиус остановился, прищурился. — Это что за… Локи уже смеялся. Не зло, а почти радостно. — О, ты не знал, — сказал он с каким-то детским, неприличным удовольствием. — Ты правда не знал. — Я знал, что в Париже есть налоговая, мотоциклисты-самоубийцы, арендодатели и туристы у любого красивого угла, — сухо отозвался Мобиус, поднимая ногу, будто так мог спасти ботинок. — Но вот об этом меня никто не предупреждал. Локи сделал ещё глоток кофе и театрально развёл рукой: — Добро пожаловать в настоящую Францию, Месье Руан. Белый песок, который убивает обувь, одежду, нервную систему и чувство справедливости. Как будто в подтверждение его слов ветер, до этого лениво перебирающий листья, вдруг дёрнулся сильнее. Поднял с дорожки белую пыль, закрутил её в мелкий вихрь прямо у них под ногами. Песок шуршал, врезался в брюки, оседал на ткани, на краях пальто, на шнурках. — Боже мой, — Мобиус посмотрел на свои ботинки так, как будто ему только что сообщили о предательстве. — Это кошмар. — Я же говорю, — с удовольствием кивнул Локи. — Париж никогда не даёт тебе слишком долго наслаждаться красотой бесплатно. Он присел, провёл пальцем по носку ботинка Мобиуса. На коже осталась светлая полоса. — Да... это теперь с тобой до ванной. Мобиус фыркнул и всё-таки засмеялся. Это было то, за что Локи особенно его любил: Мобиус умел злиться красиво, ворчать и всё равно смеяться, если жизнь становилась достаточно нелепой. Они пошли дальше, уже медленнее. Парк был красив, правда красив, не «инстаграмно»: свет ложился на аллеи так, будто кто-то рисовал лучи, дети гоняли голубей, женщина на дальней скамейке читала книгу с видом человека, который выбрал жить эту жизнь с книгой и стаканчиком кофе хотя бы на этот час... И всё равно где-то рядом орал ребёнок, одного из киосков пахло пережаренным маслом, у бордюра лежал смятый стаканчик из-под мороженого, а в кустах, разумеется, кто-то очень парижский оставил собачий сюрприз, в который едва не влетел турист в белых кедах. — Вот, — Локи указал подбородком. — это и есть Париж. Не только сады, но и то, почему ты должен смотреть под ноги, пока восхищаешься архитектурой. — Ты всегда всё портишь? — заметил Мобиус. — Я не порчу, — возразил Локи. — Я спасаю людей от разочарования. Они свернули к скамейке под деревьями. Мобиус стряхнул песок с края, будто надеялся победить систему. Локи сел первым, закинув ногу на ногу, и вытянул перед собой стакан с кофе, как бокал вина. — Иногда я думаю, — сказал он, глядя вперёд, — что главное достоинство Парижа в том, что он не пытается быть хорошим. Он просто красивый... А уж что ты потом с этим сделаешь — твои проблемы. Мобиус сел рядом, плечом чуть касаясь его плеча. — Это ты сейчас про город или про себя? Локи повернул голову медленно, лениво. — Как же тонко, — заметил он. — Ты прямо сегодня в ударе. — Просто достаточно хорошо тебя знаю. — Не думай, что знаешь всё. — вздохнул Локи без яда, тепло. Ветер снова шевельнул деревья, и очередной крошечный вихрь белой пыли прокатился по дорожке, будто сад специально напоминал: не слишком расслабляйтесь, у вас тут всё ещё Париж. Мобиус посмотрел на обувь, на пыль на брюках, потом на Локи — идеально одетого, с аккуратной прядью у виска, на которую уже тоже легла белёсая пыль. — Ты, кстати, тоже весь в... этом, — заметил он. — А я и не претендую на невинность, — парировал Локи. — В отличие от твоих ботинок. Мобиус медленно протянул руку и большим пальцем стёр пыль с его виска. Жест вышел таким простым, домашним, что Локи на секунду даже отвёл взгляд. — Что? — спросил Мобиус. — Ничего, — слишком быстро сказал Локи. Потом всё же признался: — Просто… я иногда забываю, что ты умеешь быть... таким. — Каким? Локи посмотрел на него внимательно, почти без защиты. — Нормальным, — сказал он. — Тёплым. Без "какой кофе желаете?". Мобиус усмехнулся: — Ты говоришь так, будто только еа работе меня видишь. — Вообще-то да... но это и меня касается тоже. Они замолчали. Мимо прошла пожилая пара. Он — в идеально выглаженном бежевом пальто, она — в маленькой шляпе и с такой осанкой, будто ходит по этим дорожкам с пятидесятых. У них на поводке семенил белый пёс, который вдруг, совершенно неожиданно для всех, остановился ровно посреди дорожки и начал рыть лапами этот проклятый белый песок с энтузиазмом археолога. Пыль взвилась вверх красивым, почти кинематографичным облаком. Старик выругался. Старушка шикнула на него так, что даже пёс на секунду замер. Локи рассмеялся первым. Мобиус — следом. И в этом смехе было что-то не про идеальный Париж, а про реальный — где даже в самом красивом саду найдётся маленький белый пёс, способный превратить эстетику в бытовой кошмар. — Вот, — сказал Локи, всё ещё смеясь. — Это и есть реальная жизнь Парижа. — А я думал, это ты, — заметил Мобиус. — Красивый, шумный и периодически разносишь всё к чёрту. Локи ткнул его локтем в бок. — Неправда... Я гораздо дороже в обслуживании. Мобиус посмотрел на него — долго, спокойно, как смотрят на то, с чем уже смирились и что всё равно каждый раз поражает заново. — И всё равно стоишь того, — сказал он. Локи отвёл взгляд, быстро, молча. Потому что да, Париж был красив. Париж умел разворачивать перед тобой сцены, на которые смотришь и думаешь: «ну вот, теперь бы музыку La vie est rose». Но самое страшное и самое нежное в тот момент было не это, а то, что Мобиус сидел рядом на пыльной скамейке в Елисейских садах, с убитыми ботинками и недопитым кофе, и говорил ему вещи, которые обычно люди говорят дома, в полумраке, после любви, а не в общественном парке, где ветер поднимает белую пыль и пачкает брюки. — Знаешь, — тихо сказал Локи, крутя стаканчик между ладонями, — если бы мне кто-то в Лондоне сказал, что однажды я буду сидеть здесь с мужчиной из Руана и обсуждать, как парижский песок убивает обувь… я бы решил, что это чья-то очень извращённая фантазия. — А если бы мне кто-то в Руане сказал, — отозвался Мобиус, — что однажды я буду таскаться по садам, которые выглядят как открытка и стройка одновременно, с цветочником из Лондона. Он пожал плечами. — Я бы, наверное, всё равно поехал посмотреть. Локи чуть улыбнулся. Потом медленно, почти неосознанно, положил голову ему на плечо. Не полностью, только щекой — как если бы примерял, можно ли так. Мобиус ничего не сказал. Только чуть повернул голову, коснулся губами его волос. Ветер снова понёс белую пыль вдоль аллеи. Кто-то вдалеке уронил пакет. Ребёнок закричал «maman!» так, будто его режут. Пёс снова решил, что ему срочно надо копать. Париж, как всегда, не выдержал собственной красоты и тут же испортил её мелочами... И, может быть, именно поэтому был так хорош. Потому, что сидеть на идеальной картинке — скучно. А сидеть рядом с человеком, с которым можно одновременно любоваться светом в листьях и материться из-за песка на ботинках... да это уже почти чистое счастье.