Кантабиле.

***

Чимин последние недели жил в режиме «работа-дом-работа». Альбом входил в активную фазу подготовки, и времени на самокопание в течение дня не оставалось. А вот в ночные часы особенно остро чувствовалось одиночество. Даже если ты звезда, у которой миллионы поклонников и вокруг тебя всегда люди. Вечерами, когда гаснут софиты, ты остаешься наедине с собой и своими мыслями. И ложась в постель, Чимин неизменно возвращался к одному и тому же. К Юнги. Подсознание постоянно напоминало о нём: о его запахе, руках и низком спокойном голосе, который стал уже привычным, потому что он слышал его теперь каждый день в студии. Они работали вместе, обсуждали аранжировки и эмоциональные акценты в песнях. Юнги был профессионалом высочайшего уровня. Он слышал музыку так, как другие не слышат даже собственное дыхание, и одним движением руки мог объяснить, какой оттенок голоса нужен в конкретной ноте. Он был гением, и этим всё сказано. И он был рядом. Чимин поймал себя на том, что старается уловить каждое его слово и каждый жест, ищет его взглядом в комнате, даже когда тот не нужен, и думает о нём, вспоминая ту ночь в отеле до мельчайших подробностей. Внутренний голос, въедливый и честный, шептал одно и то же: «Ты влип, Пак Чимин. Влип по-настоящему.» Юнги, сидя в своей студии ночами, когда город за окном затихал, позволяя себе роскошь не думать о работе, контрактах и графиках, а думать о нём. О том, как Чимин морщит нос, когда недоволен записью или как покусывает губы, когда задумывается. О том, как пахнет хлопком и пионом, смешанным с волнением, когда они оказываются слишком близко друг к другу. Или как он краснеет, когда Юнги случайно касается его руки, передавая наушники. Юнги не был подростком, чтобы терять голову от влюблённости. Он прожил достаточно, чтобы понимать: то, что происходит между ними, — это не просто физическое влечение, а что-то большее. Что, возможно, случается раз в жизни или не случается никогда. Но он не знал, что делать. Чимин был закрыт и избегал его вне работы. Он всё ещё не сказал ни слова о той ночи. Иногда ожидание — это единственное, что остается, а Юнги умел ждать.

***

Когда дневная суета спадает, город не затихает, а меняет ритм. Офисы пустеют, а бары с ресторанами наполняются голосами. Неоновые вывески загораются ярче, заманивая. Люди выдыхают, снимают деловые маски, становясь просто людьми. То, что сейчас середина недели не остановила Хосока, он буквально вытащил сопротивляющегося Чимина расслабиться. Бар, куда они пришли, находился в подвале старого здания, и чтобы попасть внутрь, нужно было спуститься по узкой винтовой лестнице, где стены были увешаны черно-белыми фотографиями музыкантов, а внутри царил полумрак. Чимин сидел в угловой кабинке, натянув кепку на глаза и спрятав лицо за высоким воротом толстовки. Рядом с ним на столике стояла наполовину пустая кружка темного пива. Хосок уже допил свою и заказал вторую. — Ты как улитка, — Хосок улыбнулся, наблюдая за братом. — В панцирь спрятался и думаешь, что никто не видит. — Я не прячусь. Я отдыхаю. — Отдыхаешь от чего? От работы, которая идет по графику? Чимин, я тебя знаю столько лет. Ты сейчас не отдыхаешь. Ты выживаешь. — Не преувеличивай, — Чимин отпил пива. — Ни капли. — Хосок подался вперед, понизил голос. — Что у тебя с Юнги? Чимин закашлялся и вытер губы тыльной стороной ладони. — С чего ты взял, что у меня с ним что-то? — С того, что вы оба ходите вокруг друг друга как два кота, которые не могут поделить территорию. Он на тебя смотрит — ты отводишь глаза. Ты на него смотришь — он делает вид, что не замечает. Это называется «химия», и у вас она бьёт фонтаном. — Ничего не бьет, — буркнул Чимин. — Мы работаем. Всё. — Всё? — Хосок приподнял бровь. — А ночь в отеле? Тоже «всё»? Чимин оглянулся по сторонам. В баре было шумно, играл джаз, никто не обращал на них внимания. — Ты обещал не вспоминать. — Я обещал не трепать языком. А с тобой я говорю как брат. И беспокоюсь, поэтому спрашиваю: ты думал об этом? О нём? Чимин молчал, глядя в кружку. Пена оседала на стенках. — Думал, — признался он наконец еле слышно. — И? — И я не знаю. Он… он не такой, как я думал. Ты сам видишь, что он не пытается использовать ситуацию. Он просто… работает. Рядом. И от этого ещё сложнее. Хосок откинулся на спинку дивана, довольно улыбаясь. — Ага. То есть ты запал. — Я не запал! — Запал-запал. Чимин, я же вижу. Ты краснеешь, когда я произношу его имя. Ты уже которую неделю ходишь сам не свой. И знаешь что? Мне кажется, ты ему тоже не безразличен. Чимин поднял голову, в глазах мелькнула надежда, которую он тут же спрятал. — С чего ты взял? — С того, как он смотрит на тебя. Я на всех совещаниях присутствую, забыл? — Он на всех смотрит одинаково. — Не ври себе, — Хосок назидательно поднял палец. — Ты сам не веришь в то, что говоришь. Слушай, Чимин. Вы уже переспали. Это случилось. Не по сценарию, не по плану, не в том порядке, но случилось. И ты сам сказал, что тебе понравилось. Так чего ты боишься? Что будет, если вы попробуете? Не как начальник и подчиненный, а как… ну, двое взрослых людей? Чимин сжал кружку так, что побелели костяшки. — Я альфа, — сказал он тихо. — Я всегда был с омегами. Я не такой. — Какой — «не такой»? — Который… с альфами. Хосок закатил глаза. — Господи, Чимин. Двадцать первый век, уже давно все спят со всеми, а ты все еще цепляешься за ярлыки. «Я альфа, я должен быть сверху, я должен иметь омегу». Слышишь себя? Ты сам-то веришь в этот бред? Чимин молчал. — Тебе с ним хорошо? — спросил Хосок прямо. — Не в постели, а вообще? Рядом? Чимин вспомнил, как Юнги улыбается, когда Чимин попадает в нужную ноту с первого раза, как поправляет ему наушники или говорит «молодец» — просто, без пафоса, но так, что хочется петь ещё лучше. — Хорошо, — выдохнул он. — Тогда не мучай себя. Просто будь рядом и смотри, что будет. А если он сделает шаг — не отталкивай. Ну, хотя бы попробуй. Чимин кивнул, допил пиво. В груди разливалось тепло — не только от алкоголя.

***

Ресторан «Mory» славился своей атмосферой тайны. Здесь не было отдельных кабинетов — вместо этого зал был разделён на сектора бамбуковыми ширмами с рисовой бумагой. Светильники в виде бумажных фонарей отбрасывали мягкий свет, создавая ощущение уединённости даже в центре зала. Пахло кунжутным маслом, соевым соусом и сладкими десертами, которые здесь готовили по старинным рецептам. Чимин и Хосок сидели за столиком у окна, ширма создавала иллюзию приватности. Перед ними дымились традиционные блюда: пулькоги, кимчи-чиге, паджон с зеленым луком. — Ты не ешь, — заметил Хосок, ловко орудуя палочками. — Опять думаешь о нем? — Я думаю о том, что завтра тимбилдинг, а я не хочу туда ехать. — Почему? Будет весело. Вся команда, природа, барбекю. Отдохнёшь от студии. — Там будет он. — И отлично! — Хосок просиял. — На природе, в неформальной обстановке, может, наконец поговорите как люди. — Мы вообще-то говорим как люди. — Вы разговариваете как начальник и подчиненный. Это не считается. Чимин вздохнул. Закинул в рот кусочек мяса, пожевал без аппетита. — Хосок, блин, ну серьёзно. Я не знаю, как себя вести. Если он подойдёт, тогда я буду нервничать. Если не подойдёт, то буду думать, почему не подошёл. Я с ума сойду за эти выходные. — Вот и отлично. Либо сойдешь с ума и поймешь, что он тебе нужен, либо поймешь, что это была просто случайность. — Ты невыносим. — Я гениален. Ешь давай. За соседним столиком, отделенным тонкой бамбуковой ширмой, сидела компания из трех человек. Они заказали ужин и вели негромкую беседу. Чимин не обращал на них внимания, мало ли кто ужинает в дорогом ресторане в пятницу вечером. — Кстати, я слышал, Юнги ни с кем не встречается и уже давно. Вообще ни с кем. Спрашивал у его ассистента, и тот мне сказал, что босс последний год вообще ни на кого не смотрит. Работа и работа. Чимин замер с палочками у рта. — Ты спрашивал у его ассистента? — Ну а что? Я же твой менеджер. И между прочим, ассистент сказал, что Юнги очень тобой доволен. Как артистом. И что он лично вызвался продюсировать твой альбом, хотя мог бы отдать саунд-продюсерам. — Это просто работа. — Это не просто работа. Чимин, ну включи голову. Он гонит от себя всех, ни с кем не встречается, а тут лично пишет песни, лично сидит в студии, лично вникает в каждую ноту. И смотрит на тебя так, что даже у меня, беты, мурашки по коже. Чимин молчал. В груди разрасталось что-то теплое и пугающее одновременно. — Даже если и так, — сказал он наконец. — Я не знаю, готов ли я. К этому. — А ты не готовься. Оно само придёт. Или не придёт. Но если ты будешь закрываться — точно не придёт. Чимин кивнул, задумчиво жуя. А за тонкой ширмой соседнего столика Юнги замер и перестал есть. Он был с Сокджином и ещё одним другом, старым знакомым из юридической фирмы. Они обсуждали контракты, но Юнги уже не слышал ни слова с того момента, как понял, чей голос еле доносится до него. Юнги узнал бы его из тысячи. Этот тембр, интонация, смех, редкий, но такой тёплый. Он не хотел подслушивать. Но ширма была слишком тонкой, а голоса слишком отчетливыми. «Ты не готовься. Ты просто будь. Оно само придет.» «Я не знаю, готов ли я… К этому.» Сердце забилось чаще. Юнги замер, боясь пропустить хоть слово. — …ну, переспали и переспали. Жизнь продолжается. Это Хосок. Юнги сжал палочки так, что они чуть не треснули. — Я не такой, — голос Чимина. Тихий, но твердый. — Я не могу с альфами. Это не для меня. То была случайность. — Чимин… — Нет, правда. Он классный, да. Талантливый. Красивый. Но это не моё. Я знаю, чего хочу. И это не он. Ложь. Чимин сам не верил в то, что говорил. Но слова уже прозвучали. Они повисли в воздухе и медленно, как отравленные стрелы, вонзились в Юнги. Он отложил палочки. Аккуратно, стараясь не шуметь. Поднял глаза на Сокджина, который смотрел на него с недоумением. — Мне нужно идти, — сказал Юнги одними губами. — Извините. В груди было пусто и холодно, но он сжал волю в кулак и заставил себя дышать ровно. «Это не моё. Я знаю, чего хочу. И это не он.» Значит, ошибка и не нужно было надеяться. Значит, он просто был первым, кто оказался рядом. Юнги вышел на улицу, вдохнул прохладный вечерний воздух. — Ладно, — сказал он себе. — Переживём. Отступить, пока не поздно и не сделать больно никому, включая себя. Он сел в машину и уехал, оставив позади ресторан, остывающий ужин и разговор, который разбил то, что даже не успело начаться.

***

До курорта ехали два часа на арендованном автобусе. За окном проплывали пригороды Сеула, сменяющиеся полями и холмами, уже тронутыми осенней желтизной. Небо было высоким, синим, с редкими облаками. Идеальная погода для выезда на природу в субботу утром. В автобусе было шумно. Команда, работавшая над альбомом Чимина, наконец выдохнула после напряженных недель в студии. Кан Мисон сидела в первом ряду и читала какой-то отчет, периодически отрываясь, чтобы сделать замечание особо шумным коллегам. Ким Намджун травил байки из жизни звукорежиссеров. Пак Соён, хореограф, слушала музыку в наушниках и ритмично покачивала головой. Чимин сидел у окна, натянув капюшон толстовки почти на глаза. Рядом, как обычно, Хосок, который успел подружиться со всей командой за время подготовки. — Смотри, — Хосок ткнул его локтем и кивнул вперед. — Вон тот омега. Чимин поднял взгляд. Впереди, через пару рядов, сидел молодой парень, которого Чимин видел пару раз в здании компании. С мягкими чертами лица, светлыми волосами, уложенными в небрежную прическу. Он смеялся чему-то, что говорил сосед, и ямочки на щеках делали его почти кукольным. — Чон Чонгук, — пояснил Хосок. — Танцор. Работает в балетной труппе. Говорят, очень талантливый. — И что? — И то, что он омега. И симпатичный. И свободный. Чимин пожал плечами. — Мне какое дело? — Никакого. Просто наблюдай. Говорят, Юнги на него посматривает. Сердце дернулось, но Чимин заставил лицо остаться равнодушным. — Пусть смотрит. Его дело. — Ага, — Хосок хитро прищурился. — Конечно. Курорт встретил их хвойным воздухом и тишиной. Он располагался в горах, среди сосен, и состоял из нескольких деревянных коттеджей в современном скандинавском стиле и главного здания с рестораном и спа-центром. Команде выделили три коттеджа: один для девушек, один для парней и для руководства. Юнги ехал отдельно, на своей машине. Когда автобус прибыл, его черный Mercedes уже стоял на парковке. Разместились быстро. Чимин кинул вещи в своей комнате, с окном, выходящим на лес, и вышел на улицу. Воздух был чистым, прохладным. — Чимин! — окликнул его Намджун, махая рукой. — Идите к костру! Мясо жарим! У главного здания уже организовали мангальную зону: длинные деревянные столы, скамейки, мангалы, дым, запах маринованной свинины. Команда рассаживалась, кто-то наливал напитки, кто-то фотографировал закат. Чимин сел с краю, рядом с Хосоком. Пить алкоголь не хотелось. Настроение было странным, вроде бы природа, отдых, хорошие люди, но внутри свербело беспокойство. Юнги вышел из своего коттеджа примерно через полчаса. В неизменно чёрном свитере, свободных брюках. Он подошел к компании, кивнул всем и сел напротив Чимина, через стол. Сердце пропустило удар. Чимин опустил глаза в тарелку. — Как доехали? — спросил Юнги ровно, обращаясь ко всем. — Отлично! — Намджун тут же включился. — Дорога красивая, погода шикарная. Мясо сейчас зажарим, вообще красота! — Мясо — это хорошо, — усмехнулся Юнги. К разговору подключились другие. Обсуждали планы на выходные, кто чем хотел бы заняться и пойдёт ли кто-то завтра в поход в горы. Чимин молчал, слушал, краем глаза следил за Юнги. Тот вёл себя обычно. Спокойно. Дружелюбно и сдержанно. На Чимина не смотрел. — А вы, Юнги, чем планируете заняться? — спросила Соён. — Может, в спа сходите? — Посмотрим, — пожал плечами Юнги. — Может, просто погуляю по лесу. Люблю тишину. — Ой, тишина — это скучно! — вмешался вдруг звонкий голос. Чимин поднял глаза. К столу подошел тот самый омега, Чон Чонгук. Он успел переодеться в лёгкий бежевый свитер, который подчёркивал его хрупкость, и улыбался так открыто, что ямочки на щеках стали ещё заметнее. — Юнги-ши, может, в настолки вечером? — продолжил он, присаживаясь рядом с Юнги — естественно, как будто так и надо. — Мы с ребятами привезли «Мафию» и «Uno». Будет весело! Юнги посмотрел на него. Чимин затаил дыхание. — В «Мафию»? — Юнги чуть приподнял бровь. — Давно не играл. Можно попробовать. — Отлично! Восемь вечера, в главном зале. Придете? — Приду, — кивнул Юнги. Чимин смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, липкое, неприятное. Он заставил себя отвернуться, уставился на мясо, которое жарилось на мангале. — Спокойно, — шепнул Хосок. — Дыши. — Я спокоен. — Ты сжимаешь стакан с водой так, что он треснет. Чимин разжал пальцы. Действительно, аж побелели костяшки. Вечер тянулся медленно. Ели мясо, пили пиво, разговаривали. Кто-то играл на гитаре. Чимин старался держаться, но взгляд то и дело возвращался к Юнги. А Юнги… Юнги разговаривал с Чонгуком. Не то чтобы флиртовал. Нет, он был вежлив, спокоен, даже отстранен. Но он улыбался ему, слушал его и кивал. А омега сиял, щебетал, касался его руки, когда рассказывал что-то смешное. Чимин чувствовал, как внутри всё переворачивается. В восемь вечера все переместились в главный зал. Там уже расставили столы. Началась «Мафия». Чимин играл плохо, путал роли, не мог сосредоточиться. Он продолжал наблюдать, за тем, что Юнги сидит напротив Чонгука, как они переглядываются и тот смеётся его шуткам. — Чимин, ты мирный житель или мафия? — спросила Соён в который раз. — А? — Чимин моргнул. — Мирный. Наверное. Все засмеялись. Чимин заставил себя улыбнуться. В одиннадцать вечера кто-то предложил сворачиваться. Чимин сразу вышел на улицу подышать. Ночь была прохладной, звездной, ещё пахло дымом от костра. Он стоял, прислонившись к дереву, и смотрел на огни коттеджей. — Не спится? — раздался голос сзади. Чимин обернулся. Хосок. — Душно в зале. — Ага. Особенно когда на тебя не смотрят. — Заткнись. — Не затыкаюсь. — Хосок встал рядом, достал сигарету, закурил. — Ты видел, как он на него смотрит? На этого омегу? — Видел. — И что думаешь? — Думаю, что ему виднее. — Врешь. Чимин повернулся к брату. В глазах его была такая тоска, что Хосок вздохнул. — Чимин… — Я сам виноват. Делал вид, что он мне не нужен. А теперь… теперь я смотрю на это и понимаю, что… — голос сорвался. — Что? — Что он мне нужен. Что я, кажется… влюбился, Хосок. Хосок выдохнул дым в темноту. — Поздно… Он кивнул в сторону главного здания. Из дверей вышли Юнги и Чонгук. Они остановились на крыльце и о чём-то говорили. Потом Юнги взял омегу под локоть, и они направились к коттеджам. К коттеджу, тому, где жил Юнги. Чимин смотрел, как они идут по дорожке, освещённой фонарями. Как они подходят к двери коттеджа. Юнги открывает дверь, Чонгук заходит внутрь, и дверь за ними закрывается. В груди что-то оборвалось. — Пойдём, — сказал Хосок тихо. — Не надо на это смотреть. Чимин позволил увести себя в коттедж. В комнате он сел на кровать и долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. «Юнги бабник. Ему всё равно, с кем. А я… я просто был под рукой. Хорошо, что я понял это сейчас. До того, как сделал глупость.» Он лёг, накрылся одеялом с головой и закрыл глаза. Но сон не шёл. Перед глазами стояла закрывшаяся дверь. Утром Чимин узнал от кого-то из команды, что Юнги уехал ночью. Чимин ни на что не надеялся. Он верил только в то, что видел своими глазами: дверь, закрывшуюся за спиной омеги. «Юнги бабник. Мне всё только казалось. Хорошо, что я вовремя это понял.» С этой мыслью он прожил следующие две недели. Работая, улыбаясь, записывая вокал. И не замечая, что Юнги на него больше не смотрит.

***