Там, где Нас нет

Глава 4. Притяжение Март 1875. Лондон — Хэмпстед-Хит Четыре месяца. Шестнадцать суббот. Шестнадцать поездок сквозь туман, дождь, снег и снова туман. Шестнадцать дней, разделённых шестью днями ожидания, которые стали для Альберта подлинной жизнью, а всё остальное — лишь бледной тенью, необходимой, но пустой. Он замечал это не сразу. Сначала ему казалось, что он просто хорошо выполняет работу, за которую ему платят — и платят так щедро, что совесть до сих пор пощипывала каждый раз, когда он открывал конверт с новым гонораром. Он разобрал уже три шкафа в малой библиотеке, составил предварительный каталог и нашёл три подлинных сокровища: первое издание «Потерянного рая» с авторской правкой (или очень искусной подделкой, которую предстояло ещё проверить), редчайший трактат по алхимии с маргиналиями на полях, сделанными, судя по почерку, каким-то безумным монахом XVII века, и письмо Вольтера, затерявшееся между страниц французского романа. Но дело было не в книгах. — Часть первая. Альберт Он ловил себя на этом в самые неподходящие моменты. Вот он идёт по залу Британского музея, несёт стопку читательских запросов — и вдруг замирает посреди коридора, потому что чей-то смех вдалеке напомнил тот самый, сиплый, оборванный кашлем смех, которым Клод рассмеялся его шутке про меню из дешёвых столовых. Вот он пьёт чай в столовой для служащих, смотрит, как мутная жидкость колышется в кружке — и видит не кружку, а тонкие пальцы, сжимающие фарфоровую чашку с гербом, пальцы, на которых синеют вены сквозь прозрачную кожу. Вот он ложится спать в своей комнате, закрывает глаза — и перед ним встаёт лицо. Не фотографически точное, а какое-то другое, живое, движущееся: то с кривой усмешкой, то с усталой складкой у губ, то вдруг освещённое камином так, что тени пляшут на скулах и янтарные глаза становятся почти золотыми. Он пробовал бороться с этим. Говорил себе: это работа, ты ездишь туда работать, он твой работодатель, ты просто благодарен за деньги и за доверие. Но мысли не слушались. Они текли сами, как вода, находящая себе путь, и путь этот неизменно вёл в «Лунный Туман». Он начал замечать детали. Те, что раньше проскальзывали мимо сознания, теперь врезались в память с невероятной, пугающей остротой. Например, свет. То, как свет падает на волосы Клода. Если это утро, и солнце бьёт в восточные окна библиотеки, волосы становятся тёплыми, каштановыми, с рыжеватыми искрами. Если день пасмурный, они темнеют почти до черноты, и тогда лицо Клода кажется вырезанным из слоновой кости — бледным, гладким, неживым. Если вечер, и горит камин, волосы вбирают в себя пламя, и на них пляшут красноватые блики, и тогда хочется смотреть бесконечно, как эти блики перетекают с пряди на прядь. Альберт ловил себя на том, что заворожённо следит за этим движением света, и краснел, когда Клод поднимал глаза и перехватывал его взгляд. — Его руки. Боже, его руки. Альберт никогда не думал о мужских руках как о чём-то красивом. У него самого руки были рабочие — крупные, с выступающими венами, въевшейся пылью под ногтями, мозолями на подушечках от постоянного перелистывания страниц. А у Клода руки были… другими. Длинные, тонкие, с идеальными овалами ногтей, с голубоватой сеткой вен, просвечивающей сквозь кожу на тыльной стороне ладони. Они двигались медленно, экономно, точно каждое движение стоило усилий. Когда Клод перелистывал страницу (он тоже иногда брал книги, когда чувствовал себя лучше), это было зрелище: пальцы касались бумаги почти невесомо, с невероятной, врождённой бережностью, будто книга была живым существом, которое можно поранить грубым прикосновением. Альберт однажды поймал себя на том, что смотрит, как Клод держит чайную чашку. Как тонкие пальцы обхватывают фарфор, как мизинец чуть оттопыривается — не манерно, а естественно, просто потому что пальцы слишком длинные и не умещаются иначе. Как он подносит чашку к губам — медленно, с остановкой, будто проверяя, хватит ли сил. Альберт тогда чуть не выронил свою чашку. Отвёл взгляд, уставился в камин, но образ остался — врезался в сетчатку, отпечатался где-то в глубине сознания. — Голос. Голос Клода звучал у него в голове постоянно. Не слова — интонации. Та лёгкая хрипотца, которая появлялась к вечеру, когда Клод уставал, но не хотел уходить в спальню и продолжал сидеть в кресле, глядя на огонь. Та сухая, ироничная нотка, с которой он комментировал своих предков на портретах. То вдруг прорывающееся тепло, когда он говорил об орхидеях или о редких книгах. А однажды Клод читал вслух. Это было месяц назад. Альберт разбирал очередную стопку в малой библиотеке, Клод сидел в своём углу с томиком стихов — «Листья травы» Уитмена, американское издание, которое он выписал из Нью-Йорка с большим трудом. И вдруг начал читать — негромко, почти про себя, но в тишине комнаты каждое слово было слышно. «Я славлю себя и воспеваю себя, И то, что я говорю, я говорю для тебя...» Альберт замер с книгой в руках, боясь пошевелиться. Голос Клода, читающий эти странные, дерзкие, почти неприличные по викторианским меркам стихи, звучал иначе — глубже, свободнее, без обычной иронии. Это было похоже на исповедь. «...Ибо каждый атом, принадлежащий мне, принадлежит и тебе». Клод дочитал главу, закрыл книгу и поднял глаза на Альберта — как раз вовремя, чтобы поймать его взгляд. — Вы слушали, — сказал он не вопросом. — Да, — ответил Альберт. Голос сел, пришлось откашляться. — Красиво. Странно, но красиво. — Уитмен — поэт будущего, — сказал Клод. — Его будут читать через сто лет, когда мы все превратимся в прах. А пока… пока он слишком откровенен для чопорной Англии. — Он помолчал. — Хотите, я почитаю ещё? Альберт хотел. Хотел так сильно, что это было почти физически больно. Он хотел сидеть в этой тёплой, книжной полутьме и слушать этот голос вечно. — Да, — сказал он. — Пожалуйста. И Клод читал ещё час. А Альберт работал, перебирал книги, делал пометки — и слушал, впитывал каждое слово, каждую интонацию, каждый вздох между строфами. Потом, ночью, лёжа в своей постели, он вдруг осознал: он не помнит ни одного стихотворения, которое читал Клод. Совсем. Слова ушли, растворились. А голос остался. Звучит в ушах, как навязчивая мелодия, от которой нельзя избавиться. И не хочется. — Были и другие моменты. Когда Клод впервые назвал его по имени — не «мистер Тронтон», а просто «Альберт». Это случилось в январе, за обедом. Миссис Брендон подала жаркое, Клод ковырялся в тарелке, Альберт, как всегда, мягко настаивал, чтобы он ел. И вдруг Клод сказал: — Вы невыносимы, Альберт. Знаете это? Альберт чуть не поперхнулся. Не от слов — от имени. Оно прозвучало так просто, так естественно, будто Клод называл его так всю жизнь. — Я… простите, милорд. — Не извиняйтесь. — Клод отложил вилку, посмотрел на него с той странной, изучающей полуулыбкой. — Вам идёт ваше имя. Оно тёплое. Как вы сами. Альберт покраснел до корней волос. Клод смотрел на это с явным удовольствием. — Вы так легко краснеете, — заметил он. — Это тоже идёт вам. Редкость в наше циничное время. — Я не могу это контролировать, — пробормотал Альберт. — И не надо. — Клод снова взял вилку. — Это… мило. «Мило». Он назвал его «мило». Альберт думал об этом слове три дня. Три дня, сидя в музее, раскладывая книги, он возвращался к нему мысленно, пробовал на вкус, примерял к себе. Мило. Это было странно, непривычно, но отчего-то бесконечно приятно. — Он понял, что пропал, в середине февраля. День выдался холодным, ясным, с редким для Англии солнцем. Клод чувствовал себя лучше обычного — почти не кашлял, двигался свободнее, даже отказался от трости, пройдясь по галерее без опоры. Они сидели в оранжерее среди орхидей, и солнце падало на Клода через стеклянную крышу, высвечивая каждую черту его лица. Альберт смотрел на него и вдруг понял: он готов умереть за этого человека. Мысль пришла не как вывод, не как результат размышлений — просто вспыхнула в сознании, уже готовая, цельная, неоспоримая. Он смотрел, как солнце играет в янтарных глазах, как тени от ресниц ложатся на бледные скулы, как тонкие пальцы гладят лепесток цимбидиума — и знал, что это правда. Он не хотел обладать Клодом. Он хотел охранять его. Быть рядом. Смотреть, как свет падает на его волосы. Слушать его голос. Заставлять его есть суп миссис Брендон. Поправлять плед, когда тот сползает с плеч. Молча подавать чай, когда замечает, что пальцы начинают дрожать. Он хотел быть нужным. Не как библиотекарь — как человек. Как тот, кто есть. И это желание было таким сильным, таким всепоглощающим, что Альберт испугался. Он никогда ничего не хотел так сильно. Никогда ни о ком не думал так постоянно. Никогда не чувствовал, что чьё-то присутствие становится для него воздухом. В тот вечер он вернулся в Лондон, лёг в постель и пролежал до утра, глядя в потолок. Он думал о том, что он — мужчина. Что он всегда нравился женщинам, и сам отвечал на их внимание. Что была Эмили, дочь булочника, с которой он встречался два года назад, были другие, мимолётные. Что он знает, как пахнут женские волосы, какова на ощупь женская кожа, как звучит женский смех в темноте. И что всё это не имеет никакого значения. Потому что то, что он чувствует к Клоду, не имеет пола. Это имеет только имя. И имя это — Клод. И оно звучит у него в голове постоянно, как молитва, как заклинание, как единственно важное слово на свете. Под утро он принял это. Не с радостью — с горьким, почти болезненным смирением. «Я люблю его, — подумал Альберт. — И это навсегда». Он не знал, что делать с этой любовью. Знал только, что никуда от неё не денется. И что в следующую субботу снова сядет в ландо, снова войдёт в «Лунный Туман», снова увидит эти янтарные глаза — и сердце его снова остановится на мгновение, а потом забьётся чаще, счастливее, отчаяннее. Потому что так будет всегда. Пока Клод жив. А после… после Альберт не загадывал. — Часть вторая. Клод Клод не сразу понял, что с ним происходит. Первые недели после появления Альберта в его доме были… любопытными. Интересными. В доме появился новый человек, который не раздражал. Который умел молчать, когда нужно, и говорить, когда хочется слушать. Который смотрел на него не как на экспонат, не как на умирающего аристократа, а как на… равного? Нет, не равного — иначе. Как на человека, который важен сам по себе, без титулов и денег. Это было ново. Клод привык, что люди делятся на две категории: те, кто пресмыкается перед титулом, и те, кто завидует. Альберт не делал ни того, ни другого. Он просто был. Приезжал по субботам, работал в библиотеке, обедал с ним, ужинал, говорил о книгах, слушал стихи. И уезжал. Чтобы вернуться через шесть дней. Шесть дней. Клод начал замечать, что считает их. В понедельник он просыпался с мыслью: «Прошла всего одна ночь». Во вторник позволял себе думать об Альберте чуть дольше. В среду ловил себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре — вдруг тот приехал раньше? (Он никогда не приезжал раньше). В четверг начинал раздражаться без причины. В пятницу спрашивал у Брендона, всё ли готово к приезду мистера Тронтона, и Брендон отвечал с каменным лицом, что всё готово уже четвёртый год подряд, милорд. А в субботу утром Клод вставал с кровати с ощущением праздника. Тщательнее одевался. Дольше сидел перед зеркалом, поправляя волосы. Выбирал сюртук — тот, что с зелёным отливом, или тёмно-синий, или, может быть, серый? И ловил себя на этой мысли и злился. С каких это пор ему важно, как он выглядит для наёмного библиотекаря? — Он рассматривал Альберта. Тоже рассматривал — украдкой, когда тот работал, склонившись над книгами. И находил в этом занятии странное, непонятное удовольствие. Альберт был красив. Не той аристократической, выточенной красотой, к которой Клод привык с детства, глядя на портреты предков. Красота Альберта была другой — живой, тёплой, мужественной. Широкие плечи, которые отлично держали даже этот его дешёвый, тесноватый сюртук. Сильные руки, которые так бережно перелистывали страницы. Светлые вьющиеся волосы, падающие на лоб, когда он уставал и забывал их поправлять. Серые глаза — внимательные, умные, и в них иногда вспыхивало что-то такое, от чего у Клода странно ёкало сердце. Не от болезни. По-другому. Он не знал, как это назвать. В девятнадцать лет, с телом, которое всегда было скорее тюрьмой, чем источником удовольствия, Клод никогда не испытывал влечения — ни к женщинам, ни к мужчинам. Он читал об этом в книгах, понимал умом, но для него это оставалось абстракцией, как описание цвета для слепого. А теперь слепой начал прозревать. — Всё началось с мелочей. С того, как Альберт смотрел на него. Не жалостливо, не подобострастно — а с каким-то тёплым, глубоким вниманием, от которого у Клода внутри разливалось странное, незнакомое тепло. С того, как Альберт, заметив, что у Клода замёрзли руки, молча подкладывал дров в камин и пододвигал его кресло ближе к огню. С того, как он подавал чай — ровно в тот момент, когда Клод начинал чувствовать, что хочет пить, но ещё не успел попросить. Он читал Клода. Понимал без слов. Это пугало и притягивало одновременно. Однажды, в конце февраля, у Клода случился приступ — один из тех, что валили с ног и оставляли обессиленным на несколько дней. Альберт как раз был в поместье. Он не суетился, не задавал вопросов, не предлагал помощь, от которой Клод наверняка бы отказался. Он просто остался. Сидел в кресле рядом с его постелью (Клод настоял, что спустится вниз, но разрешил перенести себя в малую гостиную на диван) и читал вслух. Не Уитмена — что-то спокойное, ровное. Диккенса кажется. Клод не запомнил. Он помнил только голос — низкий, ровный, успокаивающий, который вытягивал его из темноты обратно в жизнь. Когда приступ отпустил, Клод открыл глаза и увидел, что Альберт смотрит на него. В серых глазах была тревога — и что-то ещё. Что-то глубокое, тёплое, от чего у Клода перехватило дыхание. — Вы здесь, — сказал он хрипло. — Я здесь, — ответил Альберт. И улыбнулся — так, будто это было само собой разумеющимся. В ту ночь Клод долго не мог заснуть. Лежал в темноте, слушая, как за стеной Брендон ходит по дому, и думал об Альберте. О его глазах. О его голосе. О том, как тепло становится внутри, когда он рядом. «Что со мной?» — спросил он себя в какой-то момент. И не нашёл ответа. — Он начал замечать Альберта иначе. Теперь, когда они сидели в библиотеке, Клод ловил себя на том, что смотрит не в книгу, а на его руки. Как они двигаются, как перелистывают страницы, как поправляют волосы, падающие на лоб. Эти руки были такими сильными — и такими нежными с книгами. Клод вдруг остро, до боли, захотел, чтобы эти руки коснулись его. Просто коснулись. Плеча, когда будут поправлять плед. Руки, когда будут подавать чай. Лица… Он одёрнул себя. Это было неправильно. Он — граф, мужчина, умирающий. Альберт — наёмный работник, библиотекарь, который просто делает свою работу. Нельзя путать благодарность с чем-то иным. Но мысли не слушались. Они текли сами, и в них Альберт появлялся всё чаще. Не как библиотекарь — как человек. Как тот, кто стал необходим, как воздух, как вода, как лекарство, которое действует лучше всех прописанных докторами микстур. — В начале марта случился разговор, который всё изменил. Они сидели в библиотеке после ужина. Клод был в своём кресле, Альберт — напротив, с бокалом портвейна, который так и не пил. За окнами шёл дождь, в камине трещал огонь. Было тепло, тихо, уютно. — Альберт, — сказал вдруг Клод. (Он уже давно называл его по имени, но каждый раз это звучало как маленькое событие.) — Зачем вы это делаете? — Что именно, милорд? — Приезжаете. Тратите свои субботы. Сидите здесь, в этой дыре, с больным чудаком, который платит вам деньги за то, что вы могли бы делать в музее и бесплатно. Альберт помолчал. Потом поставил бокал на столик. — Я делаю это не из-за денег, — сказал он тихо. — А из-за чего? Пауза затянулась. Клод смотрел на Альберта и видел, как тот борется с собой. Как щёки заливает краской — этой его удивительной, искренней краской, которая выдавала все чувства. Как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются. — Я… — Альберт сглотнул. — Я не могу ответить на этот вопрос, милорд. Не сейчас. — Почему? — Потому что… потому что я сам не до конца понимаю. И потому что боязно ошибиться. Клод смотрел на него. В серых глазах Альберта было столько боли, столько нежности, столько отчаянной борьбы, что у Клода вдруг перехватило дыхание — на этот раз не от болезни. — Хорошо, — сказал он тихо. — Не отвечайте. Просто… продолжайте приезжать. Хорошо? — Хорошо, — выдохнул Альберт. И они сидели в тишине, слушая дождь и глядя на огонь, и каждый думал о своём, но мысли эти необъяснимым образом текли в одном направлении. Друг к другу. — Ночью, лёжа в постели, Клод смотрел в тёмный потолок и впервые в жизни думал о своём теле не как о тюрьме, а как о чём-то, что может быть желанным. Он встал, зажёг свечу и подошёл к высокому зеркалу в углу спальни. Стоял перед ним долго, рассматривая себя так, будто видел впервые. Тонкие ключицы, выступающие из-под ночной рубашки. Бледная кожа, сквозь которую просвечивают голубые вены. Узкая талия, длинные ноги. Лицо — слишком худое, слишком острое, с тёмными кругами под глазами. Красив ли он? Ему всегда говорили, что да. Но он никогда не придавал этому значения. Красота была частью его, как титул, как деньги, как болезнь — данность, не больше. Теперь он смотрел иначе. «Понравилось бы ему это тело?» — подумал Клод. И сам испугался этой мысли. Но она не ушла. Осталась, засела где-то глубоко, и теперь каждую ночь, засыпая, Клод думал об Альберте. О его руках. О его глазах. О том, каково это — быть рядом с ним не просто как с работником, а как с… Он не знал, как это назвать. Но знал, что хочет этого. Хочет так сильно, как никогда ничего не хотел за свои девятнадцать лет. — Следующая суббота была пыткой. Клод ждал. Смотрел на часы. Считал минуты. Когда ландо въехало во двор, у него заколотилось сердце так, что пришлось прижать ладонь к груди и ждать, пока успокоится. Альберт вошёл. Улыбнулся. Сказал: «Доброе утро, милорд». И Клод понял, что эти четыре слова стоят всех шести дней ожидания. Он держался формально. Разговаривал о книгах, о погоде, о планах на неделю. Но внутри у него всё пело. Просто оттого, что Альберт был здесь. Рядом. В этой комнате. Дышал с ним одним воздухом. И когда в конце дня Альберт уехал, Клод долго сидел в кресле, глядя на догорающий камин, и думал о том, что раньше он ждал смерти. А теперь ждёт субботы. Что раньше ему было всё равно. А теперь есть человек, ради которого хочется просыпаться по утрам, даже если эти утра приносят боль. Что любовь — это не то, о чём он читал в книгах. Любовь — это Альберт. —