Там, где Нас нет

Глава 5. Воздух Апрель 1876. Лондон — Хэмпстед-Хит Прошёл год. Альберт не заметил, как пролетели эти двенадцать месяцев. Они слились в череду субботних утренних поездок, вечерних разговоров у камина, совместных обедов под неусыпным надзором миссис Брендон и тех редких, бесценных мгновений, когда Клод позволял себе быть не графом, а просто Клодом — усталым, ироничным, нежным, пугающе живым в своей умирающей хрупкости. Он приезжал теперь не только по субботам. Иногда Клод писал ему короткие записки — несколько строк острым, летящим почерком: «Чувствую себя отвратительно. Доктор сказал, что это пройдёт, но доктор врёт уже двадцать лет. Приезжайте, если можете. Мне легче, когда вы рядом». И Альберт приезжал. Находил предлог в музее, отпрашивался, брал отгулы за свой счёт — и мчался на вокзал, чтобы успеть на утренний поезд. Музейное начальство косилось, но молчало. Слишком щедрые «пожертвования» от графа де Монклера поступали в библиотечный фонд с регулярностью, заставлявшей закрывать глаза на прогулы скромного младшего библиотекаря. Брендон и миссис Брендон приняли его. Не сразу, но приняли. Сначала — как неизбежность, потом — как данность, а теперь, кажется, даже с одобрением. Брендон больше не провожал его настороженным взглядом. Миссис Брендон пекла специальное печенье, которое, как она выяснила, Альберт любил больше всего — с имбирём и цукатами. А когда Альберт оставался ночевать, в гостевой комнате всегда горел камин и стояли свежие цветы в вазе. «Он стал частью дома», — сказала как-то миссис Брендон мужу, и Брендон, подумав, кивнул. — Часть первая. Ночь Это случилось в середине апреля. Альберт приехал в пятницу вечером, получив утром записку: «Доктор прописал полный покой. Если покой — это сидеть в четырёх стенах и смотреть на Брендона, который переставляет книги с места на место, то я предпочту бунт. Спасайте. Ваш К.М.» Он вошёл в библиотеку и замер. Клод сидел не в кресле, а на подоконнике — широком, глубоком, заставленном подушками. Окно было приоткрыто, и весенний воздух, сырой и свежий, втекал в комнату, шевелил занавески, играл с волосами Клода. На нём был только домашний халат — тёмно-синий, бархатный, распахнутый на груди, под которым виднелась тонкая батистовая рубашка. Ноги босые, поджатые под себя. В руках — книга, но он не читал, он смотрел в окно, на сумерки, опускающиеся на Хэмпстед-Хит. — Вы на подоконнике, — сказал Альберт вместо приветствия. — Я на подоконнике, — подтвердил Клод, не оборачиваясь. — Бунтую. Садитесь рядом. Альберт помедлил. Подоконник был широк, но всё же не настолько, чтобы сидеть на нём вдвоём, соблюдая приличную дистанцию. Потом снял сюртук, повесил на спинку стула и сел. Их бёдра соприкоснулись. Клод не отодвинулся. Альберт замер, боясь дышать. — Вы пахнете дорогой, — сказал Клод. — Поездом и лошадьми. И ещё — весной. От вас всегда пахнет тем, откуда вы приехали. Это странное свойство. — Я не знал, что у меня есть запахи, — тихо ответил Альберт. — У всех есть. Просто вы — честный человек. У вас запахи не маскируют ничего. Они сидели молча, глядя, как за окном темнеет небо. Где-то в доме ходил Брендон, позвякивала посудой миссис Брендон, готовя ужин. Обычные, домашние звуки. Альберт вдруг поймал себя на мысли, что чувствует себя так, будто всегда здесь был. Будто эта комната, этот подоконник, этот человек рядом — и есть его настоящий дом. — Оставайтесь сегодня, — сказал Клод негромко. — Не уезжайте. Гостевая комната пустует, а я… — он запнулся, — мне легче, когда вы рядом. Даже ночью. Даже если вы просто спите за стеной. Альберт повернул голову и встретил янтарные глаза. В них не было кокетства, не было игры. Была усталость, надежда и что-то ещё, чему он не решался дать имя. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь. — Ужинали в малой столовой, вдвоём. Миссис Брендон, узнав, что мистер Тронтон остаётся на ночь, расстаралась так, будто ждала королевского визита: жаркое из ягнёнка с розмарином, молодой картофель, спаржа под голландским соусом, и на десерт — шоколадный мусс, который Клод почти не тронул, а Альберт съел с неприличной жадностью, за что удостоился одобрительного взгляда из-за двери. После ужина Клод предложил прогуляться по дому — «чтобы вы не забыли дорогу в свою комнату». Они медленно шли по коридорам, освещённым газовыми рожками, и Клод показывал картины, которых Альберт ещё не видел, рассказывал истории предков, комментировал с привычной ядовитостью. — А это моя спальня, — сказал он, останавливаясь у высокой двери. — Хотите посмотреть? Альберт хотел. И боялся. — Если вам неловко, — начал Клод, но Альберт уже открывал дверь. Спальня оказалась огромной. Кровать под балдахином из тёмно-зелёного бархата, готические окна в пол, выходящие в парк, стены, увешанные… Альберт подошёл ближе. — Это бабочки, — сказал Клод из-за спины. — Моя коллекция. Та, что не поместилась в кабинете. Под стеклом, в изящных рамках, застыли десятки крыльев. Синие, зелёные, золотые, чёрные с алыми пятнами, переливчатые, матовые, огромные и крошечные. Морфо, павлиноглазки, махаоны, птицекрылы — Альберт не знал названий, но видел красоту. И видел, как эта красота отражается в глазах Клода, когда тот смотрит на своё собрание. — Я ловил их сам, — сказал Клод тихо. — Раньше, когда мог бегать. Это было единственное, ради чего я забывал о сердце. Забраться на дерево, прождать полдня, поймать сачком — а потом смотреть, как она бьётся в банке, и понимать, что убьёшь её, чтобы сохранить навсегда. — Он усмехнулся. — Жестокая красота, правда? Альберт молчал. Он думал о том, что Клод говорит не только о бабочках. — Пойдёмте, — сказал Клод, трогая его за рукав. — Я устал. И вам пора отдыхать. — Гостевая комната оказалась рядом со спальней Клода — дверь в дверь. Она была меньше, но не менее уютна: камин, высокая кровать с горой подушек, письменный стол у окна, и на столике — графин с водой, стакан и записка рукой миссис Брендон: «Если проголодаетесь ночью, колокольчик у кровати. Я встаю». Альберт разделся, лёг, но долго не мог заснуть. Смотрел в потолок, слушал, как потрескивает камин, и думал о том, что Клод — за стеной. В нескольких шагах. Спящий, или maybe не спящий, глядящий в тот же потолок, думающий о том же… Он заставил себя закрыть глаза. Уснул он только под утро. — Разбудил его стук в дверь. — Альберт? — голос Клода, приглушённый деревом. — Вы проснулись? Альберт вскочил, натянул брюки, набросил рубашку, открыл дверь. Клод стоял на пороге — уже одетый для выхода. На нём был светлый, почти бежевый сюртук, необычный для него (он всегда предпочитал тёмное), рубашка с высоким воротником, трость в руке, и в глазах — удивительное, редкое выражение. Почти мальчишеское. — Сегодня удивительное утро, — сказал он. — Солнце, птицы, и я проснулся без боли. Впервые за полгода. Едем в Лондон? — В Лондон? — переспросил Альберт, пытаясь проснуться. — В Гайд-парк. Хочу настоящего воздуха. Хочу смотреть на людей. Хочу, чтобы вы были рядом. — Он чуть наклонил голову. — Вы поедете? Альберт посмотрел на него — на этот светлый сюртук, на эту редкую, почти счастливую улыбку, на глаза, в которых сегодня не было тени смерти. — Я поеду, — сказал он. — Дайте мне десять минут. — Часть вторая. Гайд-парк Ландо остановилось у входа в парк. Апрельское утро встретило их свежестью, запахом мокрой земли и молодой зелени, щебетом птиц, который в Лондоне казался почти неприличным — слишком громким, слишком живым для города. Клод вышел первым, опираясь на трость, и замер, глубоко вдыхая. — Воздух, — сказал он. — Настоящий воздух. Вы чувствуете? Пахнет весной. И жизнью. Альберт встал рядом, готовый в любой момент подхватить, если Клод покачнётся. Но тот держался ровно, даже бодро. — Пойдёмте, — сказал Клод и взял его под руку. Просто так. Не для опоры. Как равный равного. У Альберта на мгновение перехватило дыхание. — Они пошли по главной аллее, мимо клумб, где только начинали проклёвываться первые тюльпаны, мимо скамеек, занятых кормилицами с детьми, мимо всадников на Роттен-роу, мимо нарядных дам под зонтиками и чопорных джентльменов в цилиндрах. Клод смотрел на всё это с жадным, почти детским любопытством. — Смотрите, — сказал он, останавливаясь. — Вон та дама в сиреневом. Видите, как она косится на джентльмена в сером? Она с ним знакома, но делает вид, что нет. А он делает вид, что не замечает, но идёт ровно в том же направлении, что и она. Роман. Тайный. Скандальный. Альберт усмехнулся: — Вы прямо сыщик, милорд. — Наблюдатель, — поправил Клод. — Это всё, что мне остаётся, когда я не могу участвовать. Смотреть и анализировать. — Он помолчал. — Вот та парочка у пруда — только что помолвлены. Видите, как она поправляет перчатку, а он смотрит на неё, будто она сделана из солнечного света? Пройдёт год, и он будет смотреть на газету за завтраком, а она — на него с тоской. Но сейчас — сейчас они счастливы. И это красиво. Они прошли ещё немного. Клод остановился у скамейки, где старушка кормила голубей. — А эта — потеряла мужа недавно. Год, может, два. Всё ещё носит траур, но уже не строгий — видите, кружево на воротнике? Это первый шаг к возвращению в жизнь. Она кормит голубей, потому что дома слишком тихо. И потому что муж, наверное, любил птиц. Альберт смотрел не на старушку, а на Клода. На то, как тот, забыв о своей обычной иронии, говорит о людях с почти болезненной нежностью. — Вы их жалеете? — спросил он тихо. — Нет, — ответил Клод. — Я им завидую. Они живут. Ошибаются, страдают, любят, теряют — но живут. А я… — Он не договорил. Альберт сжал его руку чуть крепче. — Вы тоже живёте, милорд. — Живу? — Клод усмехнулся, но без горечи. — Я наблюдаю за жизнью. Это не одно и то же. — А сейчас? — Альберт остановился, заставляя Клода тоже остановиться и посмотреть на него. — Сейчас вы не наблюдаете. Вы — здесь. Со мной. В парке, под солнцем. Разве это не жизнь? Клод смотрел на него долго, очень долго. В янтарных глазах что-то менялось, таяло, открывалось. — Вы правы, — сказал он наконец. — Сейчас — жизнь. Спасибо, что напомнили. — Они свернули с главной аллеи на боковую тропинку, менее ухоженную, более дикую. Здесь трава росла свободнее, деревья стояли ближе друг к другу, и воздух пах не городом, а настоящим лесом — прелой листвой, молодой крапивой, сырой землёй. Клод шёл медленно, но ровно, и Альберт чувствовал, как его рука всё увереннее лежит на его локте. Не для опоры — для близости. — Здесь хорошо, — сказал Клод. — Как в «Лунном Тумане», только без стен. Я люблю такие места. Где природа не причёсана, не вылизана до последней травинки. Где можно найти что-то неожиданное. — Например? — спросил Альберт. — Например… — Клод огляделся. — Не знаю. Какой-нибудь цветок, который растёт сам по себе, никого не спрашивая. Или дерево, которое росло здесь ещё до того, как парк стал парком. Или… Он замолчал, потому что Альберт вдруг остановился и опустился на корточки у тропинки. — Вот, — сказал Альберт, указывая на маленькое растение, почти скрытое в траве. — Смотрите. Клод наклонился, опираясь на трость, и всмотрелся. Растение было невзрачным — мелкие округлые листья, чуть зубчатые по краям, стелющиеся по земле плети, и совсем крошечные, лилово-голубые цветы, похожие на миниатюрные львиные зевы. — Что это? — спросил Клод. — Будра плющевидная, — ответил Альберт. Он говорил тихо, почти благоговейно, будто представлял важного гостя. — Glechoma hederacea. Многие считают сорняком. А она — лекарственная. От кашля, от проблем с желудком, от воспалений. И ещё… Он замолчал, подбирая слова. — Что ещё? — Клод смотрел на него с любопытством. — Её часто не замечают, — сказал Альберт. — Она маленькая, неяркая, растёт у дороги, в тени, там, где другие цветы не выживают. А она просто растёт. И делает воздух чище. Вбирает в себя всю пыль, весь городской смог — и отдаёт кислород. Её топчут, а она всё равно тянется к солнцу. И цветёт. Скромно, незаметно, но цветёт. Он поднял глаза на Клода. — Я всегда любил это растение. Оно напоминает мне… ну, не знаю. О том, что ценность не всегда бросается в глаза. Что самое важное часто прячется в тени, у дороги, и надо уметь наклоняться, чтобы разглядеть. Клод слушал. Смотрел то на будру, то на Альберта. И вдруг, медленно, с трудом сгибаясь, опустился рядом с ним на корточки. — Альберт, — сказал он тихо. — Вы умеете находить ценность там, где остальные видят сорняки. Это… редкий дар. Их лица были на одном уровне. Совсем близко. Альберт видел каждую ресницу Клода, каждую тень под его глазами, каждое движение зрачков. — Я не ищу ценность, — сказал он так же тихо. — Я просто смотрю. И вижу то, что есть. Клод протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся листа будры. Потом поднял руку и так же осторожно коснулся щеки Альберта. Всего на секунду. Тыльной стороной пальцев, едва ощутимо, как крыло бабочки. — Я вижу, — сказал он. — Я тоже вижу. Он поднялся — резко, опираясь на трость, и на мгновение зажмурился, пережидая головокружение. Альберт вскочил следом, готовый поддержать, но Клод уже открыл глаза. — Пойдёмте дальше, — сказал он. — Я хочу посмотреть, что ещё вы найдёте. Они пошли. Рука Клода снова лежала на локте Альберта, но теперь это было иначе. Теперь это было не просто прикосновение. Это было обещание. — Они гуляли ещё часа два. Клод показывал на прохожих и придумывал им истории — смешные, грустные, абсурдные. Альберт слушал, смеялся, иногда возражал, предлагал свои версии. Они спорили о том, счастлива ли та дама в зелёном, и о чём думает тот старик, кормящий уток, и почему вон тот мальчишка бежит так быстро — опаздывает или просто радуется жизни? Клод оживал на глазах. Щёки чуть порозовели, глаза блестели, даже дышал он ровнее обычного. Альберт ловил себя на том, что не может отвести от него взгляд. На то, как ветер играет его волосами, выбившимися из-под шляпы. На то, как он улыбается — по-настоящему, без тени обычной кривизны. На то, как он жив. Боже, как он жив. — К полудню Клод начал уставать. Альберт заметил это первым — чуть более частые остановки, чуть более глубокая опора на трость, лёгкая тень под глазами, вернувшаяся после утренней ясности. — Нам пора возвращаться, — сказал он мягко. — Нет, — ответил Клод, но в голосе уже не было сил спорить. — Пора, — повторил Альберт. — Вы сегодня прошли больше, чем за последний месяц. Этим можно гордиться. Но теперь нужно отдыхать. Клод посмотрел на него с благодарностью. — Вы всегда знаете, что мне нужно, — сказал он. — Даже когда я сам не знаю. — Это моя работа, милорд. — Нет, — Клод покачал головой. — Это не работа. Это вы. — В ландо, на обратном пути, Клод задремал. Сидя рядом с Альбертом, он медленно склонил голову и положил её ему на плечо. Альберт замер. Боялся дышать. Боялся пошевелиться. Боялся, что это сон и сейчас он проснётся. Но это был не сон. Это была реальность — самая прекрасная и самая пугающая из всех, что он знал. Тёмно-каштановые волосы касались его щеки. Тонкие пальцы, расслабленные во сне, лежали на его руке. Дыхание — ровное, спокойное, без обычной хрипотцы — согревало шею. Альберт закрыл глаза и позволил себе просто быть. Быть здесь. Быть с ним. Быть тем, кем он стал за эти полтора года — его тенью, его опорой, его воздухом. Ландо катило по лондонским улицам, увозя их обратно в «Лунный Туман», но Альберт знал: настоящий дом не там. Настоящий дом — вот он, на его плече. Тёплый, живой, дышащий. — Вечером, когда Клод ушёл к себе отдыхать, Альберт сидел в библиотеке и смотрел на огонь. Он думал о том прикосновении. О пальцах, коснувшихся его щеки. О словах: «Я тоже вижу». Он не знал, что это значит. Не смел надеяться. Но где-то глубоко внутри, в самом тёмном и самом смелом уголке души, уже росло убеждение: это не просто работа. Это не просто дружба. Это — начало чего-то, что изменит всё. Завтра он уедет в Лондон. А через неделю вернётся. И так будет всегда, пока Клод жив. А после — Альберт не загадывал. Но сегодня, сейчас, в этой тёплой, пахнущей книгами и камфорой комнате, он позволял себе мечтать. О том, что, может быть, Клод тоже чувствует это. О том, что, может быть, они оба — на пороге чего-то такого, что не вмещается в слова. О том, что, может быть, любовь — это когда смотришь на будру у дороги и видишь в ней вселенную. Потому что она — живая. Потому что она — есть. Потому что она — та самая ценность, которую нужно уметь разглядеть. А он умел. И, кажется, Клод тоже учился. —