Там, где Нас нет

Глава 6. Кулон Май 1876. Лондон — Хэмпстед-Хит После прогулки в Гайд-парке что-то изменилось. Альберт чувствовал это каждой клеткой своего тела, но не решался признаться даже себе. То прикосновение — тыльной стороной пальцев к щеке, длившееся не больше секунды, — горело на коже до сих пор, спустя две недели. Оно снилось ему по ночам. Оно врывалось в мысли днём, когда он раскладывал книги в музее или пил чай в столовой для служащих. Клод стал иначе смотреть на него. Альберт ловил эти взгляды — долгие, тёплые, изучающие — и каждый раз сердце пропускало удар. Они по-прежнему говорили о книгах, о коллекциях, о людях в парке, о погоде. Но между словами теперь текло что-то ещё. Невысказанное. Тягучее, как мёд, и опасное, как огонь. Альберт знал, что должен что-то сделать. Приближается день рождения Клода — 14 мая. Двадцать лет. Для обычного человека — начало жизни. Для Клода — ещё один год, вырванный у смерти. Он хотел подарить ему что-то особенное. Что-то, что скажет всё то, что он не смел сказать словами. — Часть первая. Замысел Идея пришла случайно. За неделю до дня рождения Альберт сидел в библиотеке «Лунного Тумана» и листал один из альбомов Клода — с засушенными бабочками. На развороте, посвящённом морфо, он замер. Морфо. Синие, переливчатые, невероятные. Крылья их переливались всеми оттенками лазури, ультрамарина, индиго — и в центре каждого крыла, в самой сердцевине, была крошечная точка, тёмная, как зрачок. Альберт смотрел на эти крылья и думал о глазах Клода. О том, как они меняют цвет в зависимости от света. О том, как в них отражается огонь камина, делая янтарное золотым. — Нравится? — голос Клода раздался за спиной неожиданно, и Альберт вздрогнул. — Очень, — честно ответил он. — Я никогда не видел такого синего. Кажется, что светится изнутри. — Морфо, — Клод подошёл ближе, встал рядом, почти касаясь плечом. — Южная Америка. Я поймал эту три года назад, в оранжерее одного знакомого коллекционера. Она залетела к нему случайно, с каким-то грузом из Бразилии. Я уговорил отдать мне. — Он усмехнулся. — Пришлось заплатить цену небольшого автомобиля. Но оно того стоило. Альберт смотрел на бабочку, но видел другое. Камень. Синий, переливчатый, с тёмной глубиной внутри. Лабрадорит. Он видел его однажды в витрине ювелирной лавки на Стрэнде и прошёл мимо — слишком дорого, слишком не для него. Но теперь он знал, что это — для Клода. — На следующий день он отпросился с работы пораньше и поехал на Стрэнд. Ювелирная лавка оказалась маленькой, тёмной, пахнущей металлом и полировочной пастой. За прилавком стоял пожилой человек с увеличительным стеклом в глазу и руками, испещрёнными мелкими шрамами. — Чем могу служить, молодой человек? — Мне нужен камень, — сказал Альберт. — Лабрадорит. Синий, с переливами. И чтобы его можно было вставить в кулон. Ювелир посмотрел на него с интересом. — Лабрадорит? Дорогой камень. Не каждому по карману. — Сколько? Ювелир назвал сумму. Альберт внутренне ахнул — это был его месячный заработок у Клода, плюс ещё половина сэкономленного за полтора года. Но он даже не поморщился. — Я возьму. Ювелир достал из витрины несколько камней. Альберт перебирал их, ища тот самый. Третий по счёту — овальный, гладкий, с глубоким синим свечением изнутри — заставил его сердце дрогнуть. — Этот. — Хороший выбор, — одобрил ювелир. — Чистый, без трещин. В какой металл вставлять? — Золото, — сказал Альберт. — Самое чистое, какое есть. Ювелир поднял бровь, но ничего не сказал. Только спросил: — Форма? Альберт задумался. Потом попросил лист бумаги и карандаш. Набросал эскиз — маленькую колонну, строгую, без излишеств, но с двумя сторонами: на одной — солнце, на другой — луна. В центре — камень. — Необычно, — сказал ювелир, разглядывая рисунок. — Что это? — Колон, — ответил Альберт. — Древний символ. Соединение противоположностей. Дня и ночи. Света и тени. — Он помолчал. — Жизни и смерти. Ювелир посмотрел на него долгим взглядом. — Для неё? — спросил он осторожно. — Для него, — ответил Альберт. Ювелир кивнул, как будто это было самое обычное дело в мире. — Через неделю будет готово. Задаток — половина. Альберт отсчитал деньги. Руки его не дрожали. — Часть вторая. Ожидание Неделя до дня рождения тянулась бесконечно. Альберт приезжал в «Лунный Туман» как обычно, работал, разговаривал с Клодом, но внутри у него всё пело и дрожало в предвкушении. Он прятал коробочку с кулоном в саквояже, под бельём, и каждую ночь в Лондоне доставал, смотрел, как играет свет в синей глубине лабрадорита. Он представлял лицо Клода, когда тот увидит подарок. Представлял, как наденет кулон ему на шею. Как тонкие пальцы коснутся камня. Как янтарные глаза встретятся с его глазами. И каждый раз обрывал себя. Не смей надеяться на слишком многое. Это просто подарок. Знак благодарности. Дружеский жест. Не больше. Но сердце не слушалось. — Клод тоже чувствовал приближение чего-то важного. Он не знал, что задумал Альберт, но видел, как тот смотрит на него в эти дни — с какой-то особенной, мягкой, почти болезненной нежностью. Это пугало и пьянило одновременно. В ночь перед днём рождения он не спал. Лежал в своей огромной кровати, смотрел в тёмный потолок, слушал, как стучит сердце — слишком часто, слишком громко — и думал. Двадцать лет. Врачи говорили, что он не доживёт до восемнадцати. Потом — до двадцати. Теперь молчат, только отводят глаза. Он знал, что каждый следующий год может стать последним. Знал и привык. Но в этом году впервые было страшно умирать. Не потому, что он боялся небытия. А потому, что появился кто-то, кого не хотелось оставлять. — Альберт, — прошептал он в темноту. Имя прозвучало как молитва. — Часть третья. 14 мая 1876 Утро выдалось солнечным, тёплым, почти летним. Альберт приехал рано — с первым поездом. В руках — саквояж, в саквояже — коробочка, обёрнутая в бархат. Сердце колотилось где-то в горле. Брендон открыл дверь с необычно торжественным видом. — С днём рождения, мистер Тронтон, — сказал он, и Альберт растерянно улыбнулся. — Это у графа день рождения, Брендон. — Я знаю, сэр. Но я поздравляю вас. — И, видя недоумение Альберта, добавил тихо: — Вы — лучшее, что случилось с ним за эти годы. Он сегодня улыбался, когда проснулся. Сам. Без причины. Просто потому, что вы приедете. Альберт почувствовал, как щёки заливает краской. — Где он? — В оранжерее. Ждёт вас. — Клод стоял среди орхидей. На нём был сюртук необычного, праздничного цвета — тёмно-синий с зелёным отливом, тот самый, «цвета ночного леса», который Альберт любил больше всего. Рубашка — белоснежная, с кружевными манжетами, выглядывающими из рукавов. Волосы уложены особенно тщательно, длинная чёлка чуть прикрывает лоб. Он обернулся на звук шагов, и у Альберта перехватило дыхание. Солнце падало на Клода через стеклянную крышу, высвечивая каждую черту. Янтарные глаза горели. Губы улыбались — по-настоящему, без иронии. В руках он держал маленькую орхидею — бледно-зелёную, с тёмно-бордовой серединкой. — С днём рождения, — сказал Альберт. Голос сел, пришлось откашляться. — Спасибо, — ответил Клод. — Вы — первый, кто поздравил меня лично. Брендон и миссис Брендон сказали это вчера вечером, чтобы не смущать меня утром. Остальные… остальным я не интересен. — Это их ошибка, — тихо сказал Альберт. Клод сделал шаг к нему. Протянул орхидею. — Это вам. Я вырастил её сам. Она называется «цимбидиум». Цветёт раз в год. Сегодня — как раз. Альберт взял цветок. Пальцы дрожали. — Я… у меня тоже есть подарок, — сказал он. — Но я боюсь, что он покажется вам… неуместным. — Ничто, что исходит от вас, не может быть неуместным, Альберт. Они стояли в оранжерее, среди орхидей, залитые солнцем. Альберт достал из саквояжа коробочку. Протянул Клоду. — Откройте, — сказал он. — Пожалуйста. Клод открыл. И замер. На бархатной подушечке лежал кулон — маленький золотой колон, строгий, изящный. С одной стороны — солнце, тонко выгравированное, с лучами, расходящимися во все стороны. С другой — луна, тонкий серп, окружённый звёздами. А в центре, в оправе, переливался синий камень — глубокий, таинственный, с мерцающими всполохами внутри. — Это лабрадорит, — сказал Альберт тихо. — Я увидел его и вспомнил ваших морфо. Этот синий… он как их крылья. А колон — это символ. Две стороны одного целого. Солнце и луна. День и ночь. Жизнь и… — Он запнулся, не решаясь договорить. — Жизнь и смерть, — договорил за него Клод. Голос его звучал странно — глухо, сдавленно. — Да. Клод поднял глаза. В них блестело что-то, чего Альберт никогда не видел. Не слёзы — нет, Клод не плакал. Но что-то очень близкое. — Альберт, — сказал он. — Вы… вы понимаете, что это значит? — Я хотел, чтобы у вас была частичка меня. Всегда. Даже когда меня нет рядом. Клод молчал долго, очень долго. Потом протянул руку и взял кулон. — Наденьте, — попросил он. Альберт шагнул ближе. Взял кулон, расстегнул тонкую цепочку. Клод повернулся к нему спиной, отвёл волосы, обнажая шею. Альберт надел цепочку. Пальцы его коснулись затылка Клода — невесомо, едва ощутимо. Клод вздрогнул, но не отодвинулся. Кулон лёг на грудь, поверх рубашки, прямо над сердцем. Клод повернулся. Поднёс руку к камню, коснулся его кончиками пальцев. Синяя глубина вспыхнула в солнечном свете. — Я никогда не сниму его, — сказал он. — Обещаю вам, Альберт. Никогда. Альберт смотрел на него и чувствовал, что тонет. В этих глазах, в этом голосе, в этом обещании, которое значило больше, чем любые слова о любви. — Спасибо, — сказал Клод. И шагнул ближе. Совсем близко. Вплотную. Альберт чувствовал его дыхание на своих губах. Чувствовал тепло, исходящее от этого хрупкого тела. Чувствовал, как мир вокруг перестаёт существовать. — Можно? — спросил Клод шёпотом. — Что? — не понял Альберт. — Поцеловать вас. Можно? У Альберта остановилось сердце. На секунду, на вечность. — Да, — выдохнул он. Клод привстал на цыпочки (Альберт был выше почти на полголовы) и коснулся его губ своими. Поцелуй был невесомым, робким, неумелым — первый в жизни Клода. Он длился не больше трёх секунд. Но когда Клод отстранился, в его янтарных глазах стояло такое счастье, такое изумление, такая благодарность, что у Альберта подогнулись колени. — Это был мой первый поцелуй, — сказал Клод тихо. — В двадцать лет. Смешно, правда? — Нет, — ответил Альберт. — Не смешно. Прекрасно. — Я не умею целоваться. Наверное, было ужасно. — Было идеально. Клод улыбнулся — открыто, счастливо, как ребёнок, получивший самый желанный подарок в мире. — Научите меня? — спросил он. — Чему? — Целоваться. По-настоящему. Альберт смотрел на него и понимал, что сейчас решается всё. Что после этого не будет пути назад. Что он переступает черту, за которой — только любовь, только боль, только вечность, умещенная в несколько лет, месяцев, дней. — Хорошо, — сказал он. — Я научу. И поцеловал его сам. — Часть четвёртая. Весь день День пролетел как одно мгновение. Они завтракали вместе — миссис Брендон накрыла праздничный стол в малой столовой, с цветами и серебром, но они почти не притронулись к еде, только смотрели друг на друга и улыбались. Потом Клод показывал Альберту свои сокровища — те, что ещё не показывал. Письма Вольтера, подлинные. Первое издание «Божественной комедии» с иллюстрациями Боттичелли. Череп какого-то древнего животного, найденный в лесах поместья. Альберт смотрел на сокровища, но видел только Клода — его ожившее лицо, его горящие глаза, его руки, касающиеся камня на груди каждые несколько минут, будто проверяя, не исчез ли. — Вы носите его, — сказал Альберт. — Я обещал. — И будете носить всегда? — Всегда. После обеда они пошли в дубовую рощу — ту самую, которую Клод упоминал однажды, но не показывал. Старые деревья, замшелый валун в глубине, и вокруг — дикие орхидеи, уже распускающиеся. — Это моё любимое место, — сказал Клод. — Здесь я хотел бы… — Он замолчал. — Что? — спросил Альберт, хотя догадывался. — Быть похороненным. Если бы я мог выбирать. Не в фамильном склепе, среди надменных портретов и чужой печали. Здесь, под дубами, с этими цветами. Альберт опустился на колени рядом с ним. Прямо на влажную землю, не думая о костюме. — Я буду приходить сюда, — сказал он. — Не прощаться. Помнить. Клод смотрел на него сверху вниз. Солнце пробивалось сквозь листву, пятнами ложилось на лицо. — Встаньте, — сказал он тихо. — Не надо на колени. Вы не слуга. — Я знаю. — Альберт поднялся. — Я — тот, кто будет рядом. Всегда. Клод взял его за руку. Сжал пальцы. — Идёмте домой, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы остались сегодня. На всю ночь. Альберт посмотрел на него. — Вы уверены? — Я никогда ни в чём не был так уверен. — Вечером, когда стемнело, они сидели в библиотеке у камина. Клод — в своём кресле, Альберт — на полу у его ног, положив голову на подлокотник. Клод перебирал его волосы — медленно, задумчиво, будто учился новому языку прикосновений. — Я никогда не думал, что буду этого хотеть, — сказал Клод тихо. — Мне казалось, моё тело — только источник боли. Что оно недостойно желания. А вы смотрите на меня… и я впервые вижу себя вашими глазами. — Каким вы себя видите? — спросил Альберт. — Красивым, — ответил Клод удивлённо. — Впервые в жизни — красивым. Альберт повернул голову и поцеловал его руку, лежащую на подлокотнике. — Вы прекрасны, — сказал он. — Всегда были. Просто никто не умел смотреть. — А вы умеете? — Я учусь. Каждый день. — Поздно ночью, когда огонь в камине почти догорел, Клод задремал в кресле. Альберт укрыл его пледом, поправил подушку и долго стоял рядом, глядя на спящего. Кулон на груди Клода мерцал в отсветах углей — синий, глубокий, живой. Альберт коснулся его кончиками пальцев, чувствуя тепло камня. — Я люблю вас, — прошептал он в тишину. — Я люблю вас, Клод Моррис. Клод не слышал. Но, может быть, чувствовал — во сне он улыбнулся и повернулся к Альберту, будто ища его тепло. Альберт не ушёл в гостевую комнату. Он сел на пол у кресла, положил голову рядом с рукой Клода и закрыл глаза. Так их и застало утро — спящих вместе, в тишине, под охраной тысяч книг и одного синего камня, который уже начал вбирать в себя их любовь, чтобы хранить её вечно. —