Там, где Нас нет

Глава 7. Прикосновение Июнь 1876. Лунный Туман После дня рождения что-то неуловимо переменилось. Снаружи всё оставалось по-прежнему — Альберт приезжал по субботам, они работали в библиотеке, обедали, ужинали, говорили о книгах и коллекциях. Брендон подавал чай, миссис Брендон пекла печенье, и ничто не указывало на то, что между хозяином дома и библиотекарем пролегла новая, невидимая связь. Но внутри всё изменилось. Альберт больше не спал в гостевой комнате. После того вечера, когда они уснули в библиотеке — он у кресла, Клод в кресле, — это стало негласным ритуалом. Клод говорил: «Оставайтесь», и Альберт оставался. Иногда Клод засыпал первым, и Альберт сидел рядом, читал при свечах и слушал его дыхание. Иногда они говорили до рассвета — о книгах, о жизни, о смерти, о том, что будет после. О будущем они не говорили. Слишком больно. Но о настоящем говорили много. — Часть первая. Изучение В первую субботу июня Клод чувствовал себя лучше обычного. Он даже отказался от трости, пройдясь по дому с Альбертом под руку. — Я хочу показать вам всё, — сказал он. — Каждую комнату. Каждый угол. Чтобы вы знали этот дом так же хорошо, как я. — Зачем? — спросил Альберт. — Потому что это теперь и ваш дом. Если вы, конечно, согласны. Альберт остановился и посмотрел на него. — Я согласен, — сказал он просто. Они пошли по анфиладе комнат, и Клод показывал, рассказывал, комментировал. Вот комната, где он учился играть на пианино — сейчас инструмент стоял закрытый, покрытый тончайшим слоем пыли. Вот его детская — нетронутая, будто время в ней застыло. Вот кабинет отца, где до сих пор пахло табаком и кожей, хотя отец умер десять лет назад. — Я редко сюда захожу, — сказал Клод. — Слишком много воспоминаний. — Хороших или плохих? — Всяких. Отец был сложным человеком. Любил меня, но не умел это показывать. Считал, что любовь — это слабость. Особенно любовь к такому ребёнку, как я. — Какому? — Больному. Слабому. Неспособному продолжить род. Альберт сжал его руку. — Вы не слабый. — Спасибо, — Клод улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую Альберт научился различать среди всех остальных. — С вами я чувствую себя сильным. — Они подошли к ванной — той самой, с тёмно-зелёным мрамором и витражами. Клод открыл дверь и пропустил Альберта вперёд. — Помните, я показывал вам это в первый ваш визит? — Помню. — Тогда я думал, что вы никогда больше не приедете. А вы приехали. И теперь вы здесь. — Он помолчал. — Странно, как жизнь поворачивается. Альберт подошёл к окну, за которым расстилался туманный парк. — Это самое красивое место в доме, — сказал он. — Почему? — Потому что здесь вы разрешили мне быть рядом. Тогда, в первый раз. Вы опёрлись на мою руку. Клод подошёл ближе. Встал за спиной Альберта, почти касаясь его. — Я помню, — сказал он тихо. — Я тогда подумал: этот человек не жалеет меня. Он просто есть. И этого достаточно. — Этого всегда будет достаточно, — ответил Альберт. Клод протянул руку и коснулся его плеча. Просто коснулся — кончиками пальцев, невесомо. Альберт замер. — Можно? — спросил Клод. Те же слова, что в день рождения, но теперь в них было больше смелости. — Что? — Прикоснуться к вам. По-настоящему. Альберт повернулся. Лицо Клода было совсем близко — янтарные глаза, бледные губы, тёмные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. — Да, — выдохнул он. Клод поднял руку и осторожно, будто боясь обжечься, коснулся его щеки. Провёл пальцами по скуле, по линии челюсти, остановился на губах. — Вы такой тёплый, — сказал он удивлённо. — Я думал, вы будете прохладным. А вы горячий. — Это вы меня разогрели, — улыбнулся Альберт. Клод улыбнулся в ответ — и вдруг прижался к нему всем телом, обнял, уткнулся лицом в плечо. Альберт обнял его в ответ. Чувствовал, какой он худой, какой хрупкий — рёбра прощупывались даже сквозь сюртук, позвоночник казался ниточкой бусин. Чувствовал, как бьётся его сердце — слишком часто, слишком неровно. Чувствовал запах камфоры и цветов, въевшийся в кожу, в волосы, в одежду. — Я никогда никого так не обнимал, — пробормотал Клод куда-то в сюртук Альберта. — Никогда не хотел. — А теперь? — Теперь хочу. Вас. Всегда. — Часть вторая. Комната В тот вечер Клод привёл его в спальню. Не для того, что Альберт боялся даже мысленно называть. Просто чтобы показать. Чтобы впустить в самое сокровенное пространство. Спальня Клода была такой, какой Альберт её запомнил в прошлый раз, но теперь он видел детали. Книги на прикроватном столике — медицинские трактаты, том стихов Бодлера, какой-то оккультный фолиант в потёртом кожаном переплёте. Бабочки на стенах — синие, зелёные, золотые, застывшие в вечном полёте. И огромная кровать под балдахином, застеленная тёмно-зелёным шёлком. — Здесь я провожу большую часть времени, — сказал Клод. — Когда не могу встать. Когда приступы. Когда просто нет сил притворяться живым. Альберт подошёл к кровати, провёл рукой по покрывалу. — Можно? — спросил он, копируя интонацию Клода. — Что? — Лечь. Рядом с вами. Просто лежать. Клод посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Раздевайтесь, — сказал он. — Не спите в сюртуке. Они разделись до белья и легли рядом. Альберт — на спину, глядя в балдахин. Клод — на бок, лицом к нему, положив голову ему на плечо. Так они лежали молча, слушая дыхание друг друга. — У вас сердце бьётся ровно, — сказал Клод. — Сильно. Надёжно. — А у вас — как птица в клетке. — Знаю. Она всегда билась. Просто раньше я не замечал, как это громко. А теперь, рядом с вами, слышу разницу. Альберт повернул голову и поцеловал его в макушку. — Я буду рядом, — сказал он. — Чтобы ваше сердце билось спокойнее. — Оно не будет биться спокойнее, — усмехнулся Клод. — Оно будет биться чаще. От вас. — Это плохо? — Это прекрасно. — Они заснули так — обнявшись, в тёмно-зелёной полутьме спальни, под охраной застывших бабочек и тысяч книг за стеной. Альберт проснулся среди ночи от того, что Клод метался во сне. Дышал часто, прерывисто, что-то бормотал, сжимал простыню побелевшими пальцами. — Клод, — позвал он тихо. — Клод, проснитесь. Клод открыл глаза — расширенные, испуганные, не сразу узнающие. — Альберт? — голос сел, сорвался на хрип. — Я… мне приснилось… — Что? — Что я умираю. А вас нет рядом. И я зову, зову, а вы не приходите. Альберт прижал его к себе, гладя по спине, по волосам. — Я здесь. Я никуда не уйду. — Обещаете? — Обещаю. Клод прижался к нему, спрятал лицо на груди. Альберт чувствовал, как бьётся его сердце — бешено, испуганно, и постепенно успокаивается, подстраиваясь под его собственное. — Спите, — шепнул он. — Я рядом. Клод заснул. Альберт не спал до утра — смотрел на него, слушал дыхание, гладил волосы, и думал о том, что готов умереть за этого человека. Прямо сейчас. Сию минуту. Не задумываясь. — Часть третья. Утро Утром Клод проснулся первым. Он лежал, всё ещё прижавшись к Альберту, и смотрел на него. На светлые волосы, разметавшиеся по подушке. На спокойное лицо во сне. На сильные руки, обнимающие его. «Он мой», — подумал Клод. И это было самое странное, самое прекрасное чувство в его жизни. Он осторожно коснулся пальцем его губ. Альберт вздрогнул, открыл глаза. — Доброе утро, — сказал Клод. — Доброе. Вы спали? — Плохо. Но с вами — лучше. Альберт улыбнулся, потянулся, и вдруг замер. — Что? — спросил Клод. — Я… можно вас поцеловать? С утра? Клод фыркнул. — Вы спрашиваете разрешения? После того, как мы проспали всю ночь в обнимку? — Я всегда буду спрашивать разрешения, — серьёзно ответил Альберт. — Пока вы не скажете, что не надо. Клод посмотрел на него долгим взглядом. — Не надо, — сказал он. — Что? — Не надо спрашивать разрешения. Никогда. Просто целуйте. Когда хотите. Где хотите. Альберт наклонился и поцеловал его. Медленно, нежно, смакуя утро, тепло, близость. Клод отвечал — уже лучше, увереннее, чем в первый раз. Учился быстро, как и всему в своей жизни. — Я люблю вас, — прошептал Альберт ему в губы. Клод замер. — Что? — Я люблю вас. Давно. С самой первой встречи, кажется. Но тогда я не понимал. А теперь понимаю. Клод смотрел на него. В янтарных глазах стояли слёзы — первые слёзы, которые Альберт видел у него. — Я тоже, — сказал Клод. Голос дрожал. — Я тоже люблю вас, Альберт. Я никогда никого не любил. Думал, что не умею. А вы пришли — и я научился. — Чему? — Любить. Жить. Хотеть просыпаться по утрам. Они обнялись снова, крепко, отчаянно, будто боялись, что это сон и сейчас закончится. Но это был не сон. Это была реальность — самая хрупкая, самая драгоценная реальность в их жизни. — Часть четвёртая. День После завтрака Клод повёл Альберта в гардеробную. Это была большая комната, заставленная шкафами с одеждой. Сюртуки, пальто, плащи, обувь, шляпы — всё идеально организовано, разложено, развешано. Но в дальнем конце комнаты был пустой шкаф. Совершенно пустой — ни одной вешалки, ни одной полки. — Что это? — спросил Альберт. — Я подумал, — начал Клод и запнулся. Впервые Альберт видел его смущённым. — Я подумал, что вам может понадобиться место. Если вы будете… если вы останетесь. Не только ночевать, а… жить. Здесь. Альберт смотрел на пустой шкаф. Потом на Клода. — Вы предлагаете мне переехать сюда? — Я предлагаю вам стать частью этого дома. Моей частью. Альберт шагнул к нему, взял за руки. — Клод. Я уже остался. Вы не заметили? — Заметил. Но я хочу, чтобы это было официально. Чтобы вы знали: у вас есть место. Своё. В моём доме. В моей жизни. Альберт поцеловал его руки — сначала одну, потом другую. — Я перееду, — сказал он. — Как только смогу уладить дела в музее. — Не торопитесь. Я никуда не денусь. — Клод усмехнулся. — Пока. — Не говорите так. — Почему? Это правда. — Правда не всегда то, что нужно говорить. Клод посмотрел на него серьёзно. — Я не хочу, чтобы между нами была ложь. Даже во спасение. Я болен, Альберт. Я умру. Наверное, скоро. И я хочу, чтобы вы знали это и оставались со мной не из жалости, а потому что… — Потому что я люблю вас, — перебил Альберт. — Не из жалости. Из любви. Я знаю, что вы больны. Я знаю, что вы умрёте. Я знаю, что, наверное, переживу вас. И я всё равно здесь. Потому что люблю. Потому что не могу иначе. Клод смотрел на него долго, очень долго. Потом прижался к нему, спрятал лицо на груди. — Я не заслуживаю вас, — прошептал он. — Это мне решать. — Вечером они сидели в библиотеке, и Клод играл на пианино. Впервые за много месяцев. Руки дрожали, пальцы путались, но он играл — что-то грустное, медленное, очень красивое. — Шопен, — сказал он, закончив. — Ноктюрн. Моя мать любила его. — Красиво, — сказал Альберт. — Фальшиво. Я сбивался три раза. — Я не заметил. — Вы вообще ничего не замечаете, когда смотрите на меня. — Замечаю. Всё замечаю. Просто не всё важно. Клод подошёл к нему, сел на подлокотник кресла. Альберт обнял его за талию, притянул ближе. — Что мы будем делать завтра? — спросил Клод. — То же, что сегодня. Быть вместе. — А послезавтра? — То же. — А через год? Альберт помолчал. — То же. Быть вместе. Сколько бы ни осталось. Клод наклонился и поцеловал его в лоб. — Вы — лучшее, что было в моей жизни, — сказал он. — Знаете это? — Знаю. Потому что вы — лучшее в моей. — Ночью они снова спали в одной постели. Уже без страха, без неловкости — просто как двое, которым хорошо вместе. Клод засыпал, положив голову на плечо Альберта, и его дыхание было ровным, спокойным, почти здоровым. Альберт смотрел в потолок и думал о том, что счастье — это не когда всё хорошо. Счастье — это когда есть ради кого просыпаться по утрам. Когда есть кого обнимать по ночам. Когда есть кому шептать в темноту: «Я люблю тебя», зная, что это услышат. Даже если это услышит только тишина. Но сегодня тишина отвечала ему ровным дыханием любимого человека. И этого было достаточно. —