Там, где Нас нет

Глава 8. Границы Июль 1876. Лунный Туман Июль выдался душным, тяжёлым, с грозами, которые налетали внезапно и так же внезапно уходили, оставляя после себя мокрую листву и воздух, густой, как кисель. Альберт переехал в «Лунный Туман» в середине месяца. Это произошло проще, чем он ожидал. Музейное начальство, получив щедрое пожертвование и письмо от графа де Монклера с просьбой «предоставить господину Тронтону возможность работать удалённо над каталогизацией моего собрания, имеющего неоспоримую научную ценность», согласилось без разговоров. Комната на Блумсбери была сдана другому жильцу уже через неделю после того, как Альберт выехал. Всё его имущество уместилось в один саквояж — несколько книг, смена белья, бритвенные принадлежности, потёртый портрет матери да стопка писем, которые он хранил с детства. Когда он выкладывал это в гардеробной, в тот самый пустой шкаф, Клод стоял рядом и молча смотрел. — Так мало? — спросил он наконец. — Я не богат вещами, — ответил Альберт. — А чем вы богаты? Альберт посмотрел на него. — Вами. Клод улыбнулся той самой редкой, тёплой улыбкой, и подошёл ближе. — Тогда нам обоим повезло. Потому что я богат только вами. — Часть первая. Привыкание Первые дни совместной жизни были похожи на танец — осторожный, вполсилы, с постоянной оглядкой: не слишком ли быстро, не слишком ли близко, не нарушаем ли мы какие-то невидимые границы. Альберт боялся навязываться. Клод боялся показаться слабым. Оба делали вид, что ничего особенного не происходит — просто два человека живут в одном доме, спят в одной постели, просыпаются в одних руках. Брендон и миссис Брендон приняли это с удивительным спокойствием. Брендон только однажды, оставшись с Альбертом наедине, сказал негромко: — Я с ним с детства, мистер Тронтон. Никогда не видел его таким живым. Спасибо вам. И ушёл, не дожидаясь ответа. Миссис Брендон выражала одобрение иначе — кормила Альберта так, будто он выздоравливал после тяжёлой болезни. Клод подшучивал: «Она пытается вас откормить, чтобы вы не сбежали. Не поддавайтесь, а то перестанете помещаться в мою кровать». Альберт краснел, Клод смеялся тем самым сиплым смехом, от которого у Альберта замирало сердце. — В середине июля случился первый серьёзный разговор. Они сидели в библиотеке после ужина. За окнами лило — одна из тех внезапных гроз, что сотрясали небо раскатами грома и вспышками молний. Клод боялся гроз. Альберт заметил это не сразу — Клод умел скрывать страх, как и всё остальное. Но когда очередной раскат сотряс стёкла, он вздрогнул и машинально прижался к Альберту. — Боитесь? — спросил Альберт, обнимая его. — Ненавижу, — признался Клод. — С детства. Мать говорила, это потому что я родился в грозу. Будто небо меня запомнило и теперь ищет. — Глупости. — Знаю. Но всё равно страшно. Альберт прижал его крепче, укрыл пледом, поцеловал в висок. — Я здесь. Гроза не тронет. Клод поднял на него глаза. В свете камина они казались почти золотыми. — А вы всегда будете здесь? — Всегда. — Даже когда меня не станет? Альберт замер. Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, неизбежный, как сама смерть. — Не говорите так, — попросил он. — Надо говорить, — возразил Клод. — Я не хочу, чтобы это было запретной темой. Я умру, Альберт. Наверное, раньше, чем мы оба хотим. И я хочу знать, что вы будете делать потом. — Я не думал об этом. — Подумайте. Пожалуйста. Альберт молчал долго. Гроза за окнами стихала, уползала куда-то дальше, в сторону Лондона. — Я буду жить, — сказал он наконец. — Здесь. В этом доме. С вашими книгами, с вашими бабочками, с вашими орхидеями. Я буду разговаривать с вами каждое утро. Я буду приходить в дубовую рощу и сидеть под валуном. Я буду помнить. Каждую секунду. — Это звучит как приговор. — Это звучит как любовь. Клод посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Вы правда будете это делать? — Правда. — Даже если я попрошу вас жить дальше? Найти кого-то? Быть счастливым? — Не просите. — Но если попрошу? — Тогда я совру и скажу, что сделаю. А сам останусь здесь. Потому что без вас мне не нужно другое счастье. Клод закрыл глаза. По щеке скатилась слеза — первая, которую Альберт видел у него с того утра в спальне. — Я не хочу умирать, — прошептал Клод. — Не потому, что боюсь. А потому, что не хочу оставлять вас одного. — Тогда не умирайте, — ответил Альберт. — Держитесь. — Я стараюсь. Ради вас — стараюсь. — Часть вторая. Экскурсия На следующий день, когда гроза ушла и выглянуло солнце, Клод объявил, что покажет Альберту то, чего тот ещё не видел. — Я думал, я видел уже всё, — удивился Альберт. — Дом — да. Но не землю. Они вышли через чёрный ход, мимо кухни, где миссис Брендон месила тесто, и направились вглубь парка. Клод шёл медленно, опираясь на трость, но держался ровно — сегодня был хороший день. — Туда, — указал он на тропинку, уходящую в лес. — Я хочу показать вам кое-что важное. Они прошли через дубовую рощу — ту самую, где валун и орхидеи. Клод остановился на мгновение, коснулся рукой замшелого камня. — Здесь, — сказал он. — Запомнили? — Навсегда. — Хорошо. Они пошли дальше. Лес становился гуще, тропинка уже. Альберт шёл впереди, раздвигая ветки, придерживая их, чтобы они не хлестнули Клода по лицу. Наконец они вышли к небольшой поляне, в центре которой возвышалось нечто, похожее на маленькую каменную часовню. — Это фамильный склеп, — сказал Клод. — Здесь лежат Монклеры за последние двести лет. Они подошли ближе. Дверь была заперта, но сквозь решётку в ней можно было разглядеть внутренности — каменные саркофаги, таблички с именами, засохшие цветы в вазах. — Мои родители там, — Клод указал на два саркофага рядом. — Умерли в один год. Сначала она, потом он. Говорят, от разбитого сердца. Я не верил в это, пока… — Пока? — Пока не встретил вас. Альберт взял его за руку. — Что вы хотите мне показать? — Вот это, — Клод повёл его за склеп, туда, где лес подступал почти вплотную к каменной стене. — Смотрите. Альберт посмотрел. И замер. На замшелой стене, в тени, росли орхидеи. Не те, что в оранжерее — дикие, лесные, бледно-зелёные, с тонкими, почти прозрачными лепестками. Их было много — целый ковёр, усыпающий камень и землю вокруг. — Это я нашёл в детстве, — сказал Клод тихо. — Они росли здесь всегда. Никто их не сажал, никто не ухаживал. А они цветут каждое лето. Уже сотни лет, наверное. — Красиво, — выдохнул Альберт. — Это место я люблю больше всего. Даже больше дубовой рощи. Здесь смерть и жизнь рядом. Склеп — и цветы. Камень — и нежность. — Он повернулся к Альберту. — Как мы с вами. Я — камень, вы — цветы. — Нет, — возразил Альберт. — Мы оба — цветы. Просто вы — орхидея, редкая и хрупкая. А я — будра у дороги. Незаметный, но живучий. Клод улыбнулся. — Вы — самое заметное, что есть в моей жизни. — Часть третья. Возвращение Они вернулись в дом к вечеру. Клод устал — Альберт видел это по тому, как он тяжело опирался на трость, как бледнели губы, как выступала испарина на лбу. Но он не жаловался, не просил остановиться — только сжимал руку Альберта чуть крепче обычного. В спальне Альберт помог ему раздеться, уложил в постель, подал воду и лекарство. — Вы меня балуете, — сказал Клод, глотая микстуру и морщась. — Я забочусь. Это разные вещи. — Какие? — Баловать — значит давать то, что хочешь. Заботиться — давать то, что нужно. Клод посмотрел на него с тем странным, изучающим выражением, которое Альберт уже научился узнавать. — А что мне нужно? — Сейчас — отдыхать. И знать, что я рядом. — Это я знаю. — Клод взял его за руку, прижался щекой к его ладони. — Это единственное, в чём я уверен. Альберт сидел у кровати, гладил его по голове, пока Клод не заснул. Потом долго смотрел на спящего, на бледное лицо в полумраке, на синие тени под глазами, на кулон, мерцающий на груди. «Я не дам тебе уйти, — думал он. — Я буду держать тебя здесь, в этом мире, сколько смогу. А когда не смогу — я буду держать тебя в своей памяти. Ты никогда не исчезнешь. Никогда». — Ночью Клоду стало хуже. Альберт проснулся оттого, что рядом не было дыхания. Вернее, оно было — но какое-то другое, частое, поверхностное, с хрипами и остановками. Он зажёг свечу и увидел лицо Клода — белое, как бумага, с закушенной губой, с глазами, полными боли. — Клод? — он сел рядом, взял за руку. — Что с вами? — Сердце, — выдохнул Клод. — Шалит. Пройдёт. — Я позову Брендона, вызовем доктора… — Нет. — Рука Клода сжала его пальцы с неожиданной силой. — Не надо. Просто будьте здесь. Дышите со мной. Это помогает. Альберт лёг рядом, обнял его, прижал к себе. Чувствовал, как колотится сердце Клода — неровно, отчаянно, будто птица в тесной клетке. — Дышите, — шептал он. — Со мной. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Клод дышал, стараясь подстроиться под ритм Альберта. Постепенно сердце успокаивалось, дыхание выравнивалось. Минут через двадцать он расслабился, обмяк в его руках. — Живу, — прошептал он. — Пока вы рядом — живу. — Я всегда рядом. — Я знаю. — Утром Клод проснулся поздно, разбитый, но живой. Альберт уже не спал — сидел в кресле у окна и смотрел на парк. — Вы не ложились? — спросил Клод. — Не мог. — Боялись, что я умру во сне? Альберт обернулся. В серых глазах была такая боль, что Клод пожалел о своих словах. — Простите, — сказал он. — Я не должен был… — Нет, — перебил Альберт. — Вы должны. Вы всегда должны говорить то, что думаете. Я просто… я не готов. Никогда не буду готов. Клод протянул руку. — Идите сюда. Альберт подошёл, сел на край кровати. Клод взял его лицо в ладони, всмотрелся в глаза. — Я постараюсь не умирать слишком скоро, — сказал он. — Ради вас. Обещаю. — Не обещайте того, что не в вашей власти. — А что в моей власти? — Быть здесь. Сейчас. Со мной. Клод улыбнулся и поцеловал его. — Это я могу. Это я буду делать всегда. — Часть четвёртая. Границы В тот день они впервые говорили о границах. Не о тех, что разделяют, а о тех, что соединяют. О том, что можно и что нельзя. О том, чего они хотят друг от друга. — Я никогда не был с мужчиной, — сказал Альберт. — С женщинами — да. Но это было другое. Не любовь. Просто… тепло. А с вами — любовь. И я не знаю, как это делать. — Я тоже не знаю, — ответил Клод. — Я вообще ни с кем не был. Ни с женщинами, ни с мужчинами. Моё тело всегда было слишком больным для таких вещей. Я даже не знаю, могу ли я… — Можете что? — Быть с вами. По-настоящему. Не только спать рядом и целоваться. Альберт помолчал. — Мы не обязаны ничего делать, — сказал он. — Если вы не хотите или боитесь, мы можем просто быть рядом. Этого достаточно. — А вы? Вы хотите? Альберт покраснел — в который уже раз за последнее время. — Хочу, — признался он тихо. — Очень. Но не любой ценой. Только если вы тоже хотите. И только если это не навредит вам. Клод смотрел на него долгим взглядом. — Я хочу, — сказал он наконец. — Я хочу знать, каково это — быть полностью открытым для другого человека. Я хочу, чтобы этот человек были вы. Но я боюсь. — Чего? — Что моё тело подведёт. Что сердце не выдержит. Что я окажусь… недостаточным. Альберт взял его руки в свои. — Слушайте меня, — сказал он твёрдо. — Вы — не ваше тело. Вы — ваш ум, ваша душа, ваша нежность, ваш смех, ваши глаза, ваши руки. Всё, что вы мне даёте, — бесценно. Если мы никогда не пойдём дальше поцелуев — я буду счастлив просто быть рядом. Если мы пойдём — я буду осторожен, как с самой редкой книгой в вашей коллекции. Вы для меня — сокровище. Не экспонат. Сокровище. У Клода на глазах выступили слёзы. — Почему вы такой? — спросил он шёпотом. — Какой? — Идеальный. — Я не идеальный. Я просто люблю вас. — В тот вечер они впервые поцеловались по-настоящему долго, жадно, изучая друг друга, как новые, неизведанные земли. Клод учился быстро. Его тонкие пальцы исследовали лицо Альберта, его шею, его плечи. Альберт позволял, замирая от каждого прикосновения, боясь дышать, боясь спугнуть это хрупкое, драгоценное доверие. — Можно? — спросил Клод, касаясь пуговиц его рубашки. — Вы спрашиваете разрешения? — Вы научили. Альберт улыбнулся. — Можно. Клод расстегнул рубашку медленно, пуговицу за пуговицей, и прижался губами к его груди, туда, где билось сердце. — Сильное, — прошептал он. — Надёжное. Моё. — Ваше, — подтвердил Альберт. — Всё я — ваш. Они лежали в темноте, обнажённые до пояса, прижавшись друг к другу, и Клод водил пальцами по груди Альберта, изучая каждый мускул, каждую родинку, каждый шрам. — Откуда это? — спросил он, касаясь тонкого белого шрама на ребре. — Детство. Упал с дерева. — А это? — Порезался бумагой в музее. Глупо. — А это? — Не помню. Наверное, просто жизнь. Клод поднял глаза. — У меня нет шрамов, — сказал он. — Только внутри. Их не видно. — Я вижу, — ответил Альберт. — И принимаю. Все. Клод прижался к нему ещё крепче. — Я люблю вас, Альберт, — прошептал он в темноту. — Я люблю вас, Клод. — Они не пошли дальше в ту ночь. Клод почувствовал, как начинает чаще биться сердце, и испугался. Альберт почувствовал его испуг и отстранился первым. — Всё хорошо, — сказал он. — Мы никуда не торопимся. У нас есть время. — Есть ли? — горько усмехнулся Клод. — Есть. Сколько бы ни осталось — это наше время. И мы проведём его так, как нам обоим хорошо. Клод кивнул, уткнулся носом ему в плечо и закрыл глаза. Альберт гладил его по голове, слушал, как постепенно выравнивается дыхание, и думал о том, что любовь — это не только страсть. Любовь — это ещё и терпение. И нежность. И умение ждать. Он умел ждать. Он ждал всю жизнь, сам того не зная. Ждал этого человека, этого момента, этой тишины. И теперь, когда дождался, готов был ждать ещё сколько угодно. Потому что Клод стоил каждого мгновения ожидания. —