Там, где Нас нет

Глава 9. Ноктюрн Август 1876. Спальня графа де Монклера Весь день Клод был сам не свой. Альберт замечал это с утра — в том, как Клод смотрел на него за завтраком, как задерживал взгляд чуть дольше обычного, как рассеянно отвечал на вопросы о книгах, которые они разбирали в библиотеке. К обеду это стало совсем очевидно: Клод дважды ронял вилку, чего с ним не случалось никогда, и миссис Брендон, убирая со стола, обменялась с Альбертом понимающим взглядом. — Милорд неважно себя чувствует? — осторожно спросил Альберт, когда они остались вдвоём в малой гостиной. — Чувствует, — ответил Клод. Голос его звучал странно — напряжённо, почти сдавленно. — Только не знаю, как это назвать. — Что именно? Клод поднял на него глаза. В янтарных глазах горело что-то, чего Альберт не видел раньше — или боялся увидеть. — Я думал о вас весь день, — сказал Клод тихо. — О прошлой ночи. О том, что вы делали. И я… я хочу большего. Альберт замер. — Милорд, вы уверены? — Никогда не был так уверен ни в чём. Он поднялся с кресла — медленно, опираясь на трость — и подошёл к Альберту. Остановился совсем близко, так что между ними оставалось всего несколько дюймов. — Альберт, — сказал он, и это имя в его устах прозвучало как молитва. — Я прошу вас. Сегодня. В моей спальне. Я хочу знать, каково это — быть полностью открытым для другого человека. Для вас. Альберт смотрел на него. На бледное лицо, на горящие глаза, на тонкие пальцы, сжимающие набалдашник трости. На кулон с лабрадоритом, мерцающий на груди сквозь кружево рубашки. — Милорд, — сказал он так же тихо. — Я сделаю всё, что вы пожелаете. Но обещайте мне одну вещь. — Какую? — Если вам станет плохо — если сердце начнёт шалить — вы скажете мне сразу. Без гордости, без стеснения. Просто скажете. Клод улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую Альберт так любил. — Обещаю, — сказал он. — Часть первая. Приготовление Они поужинали рано. Клод почти не притронулся к еде — только пил воду мелкими глотками и смотрел на Альберта через стол так, что у того кусок в горло не лез. После ужина Клод отдал распоряжение Брендону: — Сегодня мы с мистером Тронтоном будем работать допоздна. Прошу никого не беспокоить нас до утра. Брендон поклонился с каменным лицом, но в его водянистых глазах мелькнуло что-то очень похожее на одобрение. — Слушаюсь, милорд. Когда за дворецким закрылась дверь, Клод повернулся к Альберту. — Идёмте, — сказал он просто. — Я хочу, чтобы это было в моей спальне. Там, где я провёл столько одиноких ночей. Пусть одна из них станет другой. — Спальня Клода встретила их полумраком и запахом цветов — миссис Брендон всегда ставила свежие орхидеи на столик у окна. Газовые рожки были зажжены лишь наполовину, и в их мягком свете комната казалась ещё больше, ещё таинственнее. Бабочки на стенах мерцали синими и зелёными крыльями, кровать под балдахином из тёмно-зелёного бархата манила своей огромностью. Клод остановился посреди комнаты и, не оборачиваясь, сказал: — Помогите мне раздеться, Альберт. Альберт подошёл сзади. Медленно, очень медленно, он начал расстёгивать пуговицы на сюртуке Клода — одну за другой, касаясь пальцами ткани, но не кожи. Сюртук упал на пол, Альберт подобрал его и аккуратно повесил на спинку стула. — Рубашка, милорд? — Да. Рубашка была тонкой, батистовой, с мельчайшими кружевными вставками. Альберт расстегнул манжеты, потом верхние пуговицы, и осторожно стянул рубашку через голову Клода. Тот остался стоять в одних брюках — бледный, тонкий, с выступающими ключицами и голубоватой сетью вен, просвечивающей сквозь кожу на груди. На шее — тонкая цепочка, на груди — кулон с лабрадоритом, синий камень мерцал в полумраке. — Красиво, — выдохнул Альберт. — Вы находите? — Клод усмехнулся с привычной иронией. — Я похож на экспонат из анатомического театра. — Вы похожи на произведение искусства, милорд. На редчайший экземпляр, который нельзя трогать руками, но хочется смотреть вечность. — Трогать можно, — тихо сказал Клод. — Я разрешаю. Альберт шагнул ближе. Протянул руку и коснулся его плеча — кончиками пальцев, невесомо. Провёл вниз по руке, до локтя, до запястья. Взял его руку в свою, поднёс к губам, поцеловал внутреннюю сторону запястья — там, где бился пульс. Клод вздрогнул, закрыл глаза. — Я никогда не думал, что это может быть так… — прошептал он. — Что? — Нежно. Я думал, близость — это грубо, животно, быстро. А это… это как музыка. — Это и есть музыка, милорд. Просто её играют не инструменты, а тела. — Часть вторая. Открытие Альберт разделся сам — не спеша, давая Клоду возможность смотреть. Он видел, как янтарные глаза жадно скользят по его телу, как расширяются зрачки, как губы приоткрываются в беззвучном вздохе. Когда он остался совершенно голым, Клод протянул руку и коснулся его груди. — Можно? — Всё, что угодно, милорд. Пальцы Клода исследовали его тело — робко, неуверенно, но с невероятным, почти научным любопытством. Он трогал мышцы, ключицы, соски, дорожку волос, уходящую вниз — и при каждом прикосновении Альберт замирал, боясь спугнуть это хрупкое доверие. — Вы такой сильный, — сказал Клод. — Такой тёплый. Такой… живой. — Я такой же живой, как вы, милорд. — Нет, — Клод покачал головой. — Вы живёте по-другому. Полной грудью. А я — вполовину, в четверть. Моё тело всегда было тюрьмой. А ваше — свобода. Альберт взял его лицо в ладони. — Ваше тело — не тюрьма, милорд. Это храм. Очень хрупкий, очень редкий, очень красивый. И я буду входить в него с благоговением, как в самое святое место. У Клода на глазах выступили слёзы. — Я люблю вас, Альберт, — сказал он. — Я никогда никого не любил. Думал, что не умею. А вы пришли — и я научился. — Я тоже люблю вас, милорд. Больше жизни. Больше всего на свете. — Они легли на кровать — огромную, застеленную тёмно-зелёным шёлком, пахнущую лавандой и ещё чем-то неуловимым, чем пах только Клод. Альберт уложил его на подушки, сам лёг рядом, продолжая гладить, целовать, шептать слова, от которых у Клода кружилась голова. — Я хочу видеть вас всего, — сказал Альберт, касаясь пояса его брюк. — Позволите, милорд? — Да, — выдохнул Клод. — Пожалуйста. Альберт расстегнул пуговицы, стянул брюки вниз, и Клод остался совершенно обнажённым — беззащитным, открытым, прекрасным в своей уязвимости. Он инстинктивно попытался прикрыться руками, но Альберт мягко остановил его. — Не надо, — прошептал он. — Вы совершенны, милорд. Каждая линия, каждая впадина, каждая косточка. Всё в вас совершенно. Он целовал его — медленно, с благоговением, будто совершал священный ритуал. Шею, ключицы, грудь — особенно долго грудь, там, где билось сердце, неровное, отчаянное, прекрасное. Рёбра, живот, пупок. Внутреннюю сторону бёдер — нежную, почти прозрачную кожу. Клод дрожал, выдыхал его имя, вплетал пальцы в его волосы, выгибался навстречу каждому прикосновению. — Альберт… — шептал он. — Альберт… я никогда… я не знал, что так можно… — Можно, милорд. С вами — можно всё. — Часть третья. Ноктюрн Альберт поднял голову, посмотрел в его глаза — затуманенные, влажные, полные такой отчаянной любви, что у него самого сердце остановилось на секунду. — Милорд, — сказал он тихо. — Я хочу быть с вами. По-настоящему. Но если вы боитесь или не готовы — мы не будем. Мы можем просто лежать вот так, и этого будет достаточно. Клод покачал головой. — Я готов, — сказал он. — Я хочу. Я боюсь, да. Но хочу сильнее, чем боюсь. — Тогда доверьтесь мне, — Альберт поцеловал его в лоб. — Я буду очень осторожен. Если почувствуете боль или страх — скажите сразу. Мы остановимся. — Обещаю. — Альберт взял с прикроватного столика маленький флакон с маслом — Клод ещё днём, краснея, поставил его туда, готовясь к этому моменту. Альберт смочил пальцы, коснулся самого сокровенного места Клода. Тот вздрогнул, закусил губу. — Больно? — Непривычно. — Скажите, когда будет готово. Альберт действовал медленно, бесконечно медленно, давая телу Клода время привыкнуть, раскрыться, довериться. Он целовал его всё это время — губы, шею, грудь — чтобы отвлечь от непривычных ощущений, чтобы напомнить: я здесь, я с тобой, я люблю тебя. — Сейчас, — выдохнул наконец Клод. — Я готов. Альберт поднялся над ним, посмотрел в глаза. — Смотрите на меня, милорд. Не отводите взгляд. Клод смотрел. В его янтарных глазах плескались страх, доверие и бесконечная, всепоглощающая любовь. Альберт вошёл в него — медленно, осторожно, миллиметр за миллиметром. Клод застонал — не от боли, от полноты ощущений, от того, что впервые в жизни чувствовал себя не экспонатом под стеклом, а живым, любимым, целым. — Всё хорошо? — спросил Альберт, замирая. — Да, — выдохнул Клод. — Да. Не останавливайтесь. Альберт двигался медленно, в ритме их дыхания, в ритме сердец — одного ровного и сильного, другого бешеного, отчаянного, но счастливого. Он целовал слёзы, текущие по щекам Клода, шептал его имя, говорил слова любви, которых не говорил никогда и никому. — Я люблю вас, милорд. Я люблю вас, Клод. Я люблю вас. — Я тоже, — отвечал Клод между вздохами. — Я тоже люблю вас, Альберт. Всегда. Всегда. — Когда всё закончилось, они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, мокрые от пота и слёз. Клод дрожал — крупной, неконтролируемой дрожью — и Альберт укрыл его одеялом, прижал к себе, гладил по спине, по волосам, целовал мокрые виски. — Вы плачете, — сказал он. — Я счастлив, — ответил Клод. — Я никогда не был так счастлив. — Сердце не болит? — Болит. Но это хорошая боль. Боль жизни, а не смерти. Альберт прижал его крепче. — Вы устали. Спите, милорд. — Не называйте меня так. Не сейчас. — Как же мне вас называть? — Клодом, — тихо сказал он. — Только вами — Клодом. Навсегда. — Клод, — повторил Альберт, пробуя имя на вкус. — Клод. Мой Клод. — Ваш. Всегда ваш. — Клод заснул быстро — обессиленный, опустошённый, счастливый. Альберт долго смотрел на него в полумраке, на бледное лицо, на разметавшиеся по подушке тёмные волосы, на кулон с лабрадоритом, мерцающий на груди в такт дыханию. Он думал о том, что только что произошло. О том, что этот удивительный, прекрасный, умирающий человек доверил ему самое сокровенное. О том, что он, Альберт Тронтон, простой библиотекарь из Британского музея, держит в руках не просто тело — он держит душу. И он будет хранить её вечно. — Под утро Клод проснулся оттого, что Альберт целовал его плечо. — Который час? — спросил он сонно. — Рано. Спите. — Я хочу смотреть на вас. Он повернулся, прижался к Альберту, положил голову ему на грудь. — Ваше сердце бьётся так ровно, — прошептал он. — Так надёжно. Я хочу всегда его слышать. — Будете, — пообещал Альберт. — Всегда. — Даже после того, как моё остановится? — Не говорите так. — Надо говорить, Альберт. Мы оба знаем, что это случится. Я просто хочу, чтобы вы знали: каждый миг с вами был бесценен. Каждое прикосновение. Каждое слово. Альберт прижал его к себе так крепко, будто хотел защитить от самой смерти. — Я буду помнить, — сказал он. — Всю оставшуюся жизнь. — Этого достаточно. Они лежали молча, слушая, как за окном просыпаются птицы, как где-то в доме начинает ходить Брендон, как начинается новый день. — Альберт, — сказал вдруг Клод. — Да, милорд? — Спасибо вам. За всё. — Не за что благодарить, милорд. Я люблю вас. — Я знаю. И это — самое главное. —