Там, где Нас нет

Глава 10. Осень Сентябрь — октябрь 1876. Лунный Туман Осень пришла в Хэмпстед-Хит незаметно — как всегда в Англии, где лето и зима сменяют друг друга без резких границ, просто однажды утром просыпаешься и понимаешь: воздух стал другим, прозрачнее, холоднее, и пахнет уже не цветами, а прелой листвой и туманом. Для Альберта эта осень стала временем тихого, глубокого счастья. Он просыпался каждое утро в спальне Клода — теперь это было так естественно, что он уже не помнил, как раньше просыпался один. Клод лежал рядом — иногда ещё спящий, с расслабленным, почти детским лицом, иногда уже проснувшийся и смотревший на него янтарными глазами, в которых светилось что-то такое, от чего у Альберта каждый раз замирало сердце. — Доброе утро, милорд, — говорил он. — Доброе утро, Альберт, — отвечал Клод. И тянулся к нему для поцелуя. — Часть первая. Тишина В сентябре Клод чувствовал себя на удивление хорошо. Они много гуляли — по парку, по дубовой роще, вдоль Хэмпстед-Хит, где вереск уже отцвёл и стоял бурым, пожухлым морем. Клод любил эти прогулки — он дышал глубоко, жадно, будто пытался надышаться впрок. Альберт шёл рядом, готовый в любой момент поддержать, но Клод держался ровно, и трость теперь нужна была ему скорее для уверенности, чем для опоры. — Я никогда не думал, что буду так любить осень, — сказал Клод однажды, когда они стояли на холме и смотрели на расстилавшийся внизу туман. — Раньше она казалась мне предсмертной агонией природы. А теперь — просто красивым увяданием. — Всё дело в том, с кем смотреть, — ответил Альберт. — Вы думаете? — Я знаю. Клод повернулся к нему, улыбнулся той редкой, тёплой улыбкой. — Вы правы, конечно. С вами даже смерть, наверное, была бы красивой. — Не говорите о смерти, милорд. — А о чём говорить? — О жизни. О том, как красиво здесь. О том, что завтра мы пойдём смотреть на ваши орхидеи в оранжерее. О том, что миссис Брендон обещала испечь яблочный пирог. Клод рассмеялся — тем сиплым, счастливым смехом. — Яблочный пирог. Вот что действительно важно. — Важно всё, что делает вас счастливым, милорд. — Меня делаете счастливым вы, Альберт. Всё остальное — просто приятное дополнение. — Часть вторая. Работа В библиотеке работа продолжалась. Альберт разобрал уже больше половины хаоса в малой комнате, составил подробный каталог, нашёл ещё несколько редких экземпляров. Клод теперь часто работал рядом — не в кресле у камина, а за столом, куда Альберт приносил ему книги для опознания. — Это издание пятнадцатого века, — говорил Клод, водя пальцем по пожелтевшей странице. — Венеция. Альд Мануций. Видите этот знак? — Вижу, милорд. — Дельфин и якорь. Его символ. «Festina lente» — «Спеши медленно». Хороший девиз для жизни, правда? — Хороший, — соглашался Альберт. — Особенно для нас с вами. Клод поднимал глаза, и они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было столько, что слова были не нужны. Иногда они работали молча часами — и это молчание было наполненным, тёплым, живым. Альберт перебирал книги, делал пометки, Клод читал или просто смотрел в окно, но они чувствовали друг друга каждым нервом, каждым вздохом. — Вы знаете, — сказал однажды Клод, — я всегда боялся тишины. Она напоминала мне о смерти. А теперь… теперь я люблю её. Потому что в этой тишине — вы. — Я всегда буду в вашей тишине, милорд, — ответил Альберт. — Даже когда меня нет рядом. — Вы всегда рядом. Даже когда в Лондоне. Я чувствую вас здесь, — Клод прижал руку к груди, туда, где под рубашкой мерцал кулон. Альберт подошёл, опустился на колени рядом с его креслом, поцеловал его руку. — Я тоже вас чувствую, — сказал он. — Всегда. — Часть третья. Музыка В середине сентября Клод вдруг объявил: — Я хочу играть. — На пианино? — удивился Альберт. — Да. Я не играл почти год. Руки не слушались. А сегодня… сегодня мне кажется, что смогу. Они пошли в музыкальную комнату. Клод сел за инструмент, провёл пальцами по клавишам — осторожно, пробуя. — Сыграйте что-нибудь, — попросил Альберт. Клод закрыл глаза, помолчал, а потом заиграл. Это был Шопен — тот самый ноктюрн, что он играл в прошлый раз. Но теперь в нём было что-то иное. Не грусть — тихая радость. Не прощание — благодарность. Альберт стоял у окна, слушал и смотрел, как пальцы Клода порхают над клавишами. Тонкие, бледные, но такие живые. Такие любящие. Когда музыка стихла, Клод открыл глаза. — Получилось, — сказал он удивлённо. — У меня получилось. — Вы прекрасно играете, милорд. — Это не я. Это вы. Вы дали мне силы. Альберт подошёл, наклонился, поцеловал его в висок. — Это вы дали мне смысл, — ответил он. — С тех пор они часто играли вместе. Вернее, играл Клод, а Альберт слушал. Иногда Клод учил его — показывал ноты, ставил руки на клавиши, поправлял пальцы. Альберт был безнадёжен — у него не было слуха, не было чувства ритма. Но Клод смеялся и говорил: — Вы играете сердцем. Это важнее любой техники. — Я играю как медведь на гармошке, — возражал Альберт. — Мой медведь, — отвечал Клод и целовал его в нос. — Часть четвёртая. Болезнь В конце сентября Клоду стало хуже. Это случилось внезапно — как всегда. Утром он проснулся бодрым, даже вышел прогуляться, а после обеда вдруг побледнел, схватился за грудь и тяжело опустился в кресло. — Милорд? — Альберт бросился к нему. — Что с вами? — Ничего, — выдохнул Клод. — Пройдёт. Но не проходило. Весь вечер он сидел, прижав руку к груди, дышал часто и поверхностно, и Альберт видел, как пульсирует жилка на его виске — слишком быстро, слишком неровно. — Я вызову доктора, — сказал Альберт. — Не надо. Он ничего не сделает. — Я вызову доктора, — повторил Альберт твёрдо. Клод посмотрел на него, улыбнулся слабой улыбкой. — Вы становитесь деспотом, Альберт. — Для вашего же блага, милорд. — Доктор приехал на следующее утро. Это был пожилой человек с усталым лицом и руками, пахнущими карболкой. Он осмотрел Клода, послушал сердце, покачал головой. — Милорд, я просил вас беречь себя. — Я берегу, — ответил Клод. — Лучше, чем когда-либо. — Недостаточно. Ваше сердце… оно работает на пределе. Любое волнение, любое напряжение может стать фатальным. Альберт, стоявший в углу, побелел. Клод перехватил его взгляд и сказал доктору: — Оставьте нас, пожалуйста. Я хочу поговорить с мистером Тронтоном. Когда доктор вышел, Клод протянул руку Альберту. — Идите сюда. Не стойте там, как каменное изваяние. Альберт подошёл, опустился на колени у кресла. — Это я виноват, — сказал он глухо. — Я не уберёг вас. Те ночи… они были слишком тяжёлыми для вас. — Альберт, — Клод взял его лицо в ладони, заставил смотреть в глаза. — Послушайте меня. Эти ночи были лучшими в моей жизни. Я не променяю ни одной из них на лишний год в одиночестве. — Но вы можете умереть, — голос Альберта дрогнул. — Я и так умру, — спокойно ответил Клод. — Вопрос только когда. И я хочу, чтобы до этого момента я был жив. По-настоящему жив. С вами. Альберт прижался лбом к его коленям. — Я не выдержу, если вас не станет, — прошептал он. — Выдержите, — Клод гладил его по голове. — Вы сильнее, чем думаете. И я всегда буду с вами. — Он коснулся кулона на своей груди. — Здесь. Всегда. — Часть пятая. Разговор В ту ночь они долго говорили. Лежали в постели, прижавшись друг к другу, и Клод рассказывал о своём детстве, о родителях, о том, как впервые узнал, что умрёт молодым. — Мне было двенадцать, — говорил он тихо. — Я подслушал разговор отца с доктором. Отец плакал. Я никогда не видел его плачущим. А он стоял у окна и плакал, потому что доктор сказал: «Ваш сын не доживёт до двадцати». — Как вы это пережили? — спросил Альберт. — Сначала было страшно. Потом привык. Знаете, к смерти можно привыкнуть, если она всегда рядом. Она становится как соседка по дому — незваная, но неизбежная. — Он помолчал. — А потом я встретил вас. И смерть перестала быть соседкой. Она стала врагом, которого я ненавижу, потому что он хочет отнять у меня вас. — Я никуда не денусь, — сказал Альберт. — Знаю. Поэтому я не боюсь. Почти не боюсь. Они замолчали. За окном шумел ветер, срывая последние листья с деревьев. — Альберт, — сказал вдруг Клод. — Обещайте мне одну вещь. — Всё, что угодно, милорд. — Когда меня не станет… не убивайтесь. Живите. Дышите. Смотрите на осень. Играйте на пианино — даже если у вас нет слуха. Просто живите. — Я не могу вам этого обещать, — тихо ответил Альберт. — Почему? — Потому что жить без вас — это не жить. Это существовать. Я буду существовать, да. Потому что вы попросили. Но жить по-настоящему я смогу только здесь, с вами. Клод вздохнул. — Вы невозможный человек, Альберт. — Я любящий человек, милорд. Это разные вещи. — Часть шестая. Листья Октябрь выдался холодным, но красивым — золотым, багряным, с прозрачным воздухом и низким солнцем. Клод чувствовал себя лучше. Доктор разрешил короткие прогулки, и они каждый день ходили в дубовую рощу — смотреть, как желтеют листья, как замшелый валун становится почти невидимым под их слоем. — Здесь я хочу лежать, — сказал Клод однажды, останавливаясь у валуна. — Не в склепе, среди надменных предков. Здесь, под дубами, с этими листьями. — Я знаю, — ответил Альберт. — Вы говорили. — Вы запомнили? — Всё запоминаю, что вы говорите, милорд. Клод улыбнулся, взял его за руку. — Тогда запомните и это: я счастлив. Сейчас, здесь, с вами. Если бы мне дали выбрать один день из всей жизни, я бы выбрал этот. Потому что в нём — вы. Альберт притянул его к себе, обнял, спрятал лицо в его волосах. — Я тоже счастлив, — прошептал он. — Хотя и боюсь каждую минуту. — Не бойтесь. Я здесь. — Пока. — Пока — да. А после… после я буду здесь. — Клод коснулся его груди, туда, где билось сердце. — В вас. Навсегда. — Вечером они сидели в библиотеке у камина. За окнами выл ветер, срывая последние листья, а здесь было тепло, уютно, тихо. Клод читал — вслух, как любил. Стихи Байрона, что-то грустное, красивое. — «Прости. И если так судьбою нам — навек прости, навек, навсегда», — прочитал он и закрыл книгу. — Грустно, — сказал Альберт. — Красиво, — поправил Клод. — В грусти тоже есть красота. Как в осени. Как в прощании. — Я не хочу прощаться. — И не надо. Мы ещё вместе. И будем, сколько сможем. Альберт подошёл, сел у его ног, положил голову на колени. Клод перебирал его волосы, глядя на огонь. — Знаете, о чём я думаю иногда? — спросил он. — О чём, милорд? — О том, что было бы, если бы я не пошёл тогда на тот аукцион. Если бы не заметил вас в коридоре. Если бы не написал то письмо. — Вы бы нашли меня как-нибудь иначе, — уверенно сказал Альберт. — Мы бы встретились. Где-нибудь. Когда-нибудь. Потому что такие встречи не случайны. — Вы правда так думаете? — Правда. Клод наклонился, поцеловал его в макушку. — Я рад, что встретил вас, Альберт. Даже зная, что это кончится болью. Я рад. — Я тоже, милорд. Я тоже. — Огонь в камине догорал, отбрасывая последние тени. Клод задремал в кресле, укрытый пледом, с книгой на коленях. Альберт сидел у его ног, держал за руку и смотрел на спящего. На бледное лицо. На тёмные ресницы, отбрасывающие тени на впалые щёки. На кулон, мерцающий в свете углей. «Я ни за что не отдам тебя, — думал он. — Я буду держать тебя здесь, в этом мире, сколько смогу. А если не смогу — я буду держать тебя в своей душе. Вечно». Осень шумела за окнами, срывая последние листья, но здесь, в этой комнате, было тепло. Потому что была любовь. —