Там, где Нас нет

Глава 11. Зимний свет Ноябрь — декабрь 1876. Лунный Туман Ноябрь в тот год выдался на удивление мягким. Туманы, обычно густые и холодные, словно притаились где-то в низинах, уступая место редкому, бледному солнцу, которое заглядывало в окна «Лунного Тумана» и ложилось на пол длинными, призрачными полосами. Клод чувствовал себя ровно — ни хорошо, ни плохо, а так, как привык за последние месяцы: с утрами, когда сердце билось ровнее, и вечерами, когда приходилось пить микстуру и лежать, прижавшись к Альберту, слушая его дыхание и веря, что это помогает. Альберт теперь почти не отлучался в Лондон. Музей смирился с его «удалённой работой» — тем более что каталог библиотеки графа де Монклера обещал стать настоящей сенсацией в научном мире. Да и щедрые пожертвования продолжали поступать с регулярностью, заставлявшей директора закрывать глаза на отсутствие младшего библиотекаря. Они жили вместе. По-настоящему вместе — вставая в одни часы, завтракая за одним столом, работая в одной комнате, засыпая в одной постели. Брендон и миссис Брендон давно уже приняли это как данность, и даже доктор, приезжавший раз в неделю, перестал удивляться тому, что графа застают не в одиночестве. — Вы на него хорошо влияете, мистер Тронтон, — сказал он однажды Альберту, когда Клод задремал после осмотра. — Я не знаю, в чём тут дело, но его сердце работает лучше, чем год назад. Продолжайте в том же духе. Альберт улыбнулся и ничего не ответил. — Часть первая. Утро В то утро Альберт проснулся первым. Он любил эти минуты — когда Клод ещё спал, расслабленный, тёплый, доверчиво прильнувший к нему во сне. Светлые лучи раннего солнца пробивались сквозь тяжёлые портьеры, ложились на лицо Клода, делая его почти прозрачным — бледная кожа, тёмные ресницы, чуть приоткрытые губы. Альберт смотрел на него и не мог насмотреться. Кулон с лабрадоритом лежал на груди Клода — он никогда не снимал его, даже спал в нём. Синий камень мерцал в утреннем свете, переливаясь теми самыми всполохами, которые Альберт любил больше всего. Клод пошевелился во сне, что-то пробормотал, придвинулся ближе. — Альберт, — выдохнул он, ещё не проснувшись. — Я здесь, милорд, — тихо ответил Альберт. Клод открыл глаза. Сначала мутные, сонные, они быстро обрели фокус — и улыбнулись. — Вы смотрели на меня, — сказал он. Не спросил, утвердил. — Всегда смотрю, когда вы спите, милорд. Вы слишком красивы, чтобы тратить это время на сон. — Льстец, — Клод улыбнулся шире, потянулся, как довольный кот. — Который час? — Рано. Спите ещё. — Не хочу. Хочу смотреть на вас. Он повернулся на бок, положил голову на руку и принялся рассматривать Альберта с тем же вниманием, с каким тот только что рассматривал его. — У вас ресницы светлые, — заметил Клод. — На солнце почти золотые. А у меня тёмные. — У вас красивые ресницы, милорд. — У вас всё красивое, — Клод протянул руку и провёл пальцем по его брови, по скуле, по губам. — Всё. — Я думаю то же самое о вас. Клод придвинулся ещё ближе, поцеловал его — медленно, нежно, с утренней ленцой. — Я люблю вас, — прошептал он в поцелуй. — Я люблю вас, милорд. — Часть вторая. Снегопад (интимная сцена) В середине ноября выпал первый снег. Клод увидел его из окна спальни и замер. Белые хлопья падали медленно, кружась, укрывая землю пушистым одеялом. Для Англии снег был редкостью, и Клод смотрел на него с тем же детским восторгом, с каким смотрел на свои орхидеи или редкие книги. — Альберт, — позвал он. — Идите сюда. Скорее. Альберт подошёл, встал у него за спиной, обнял за плечи. — Красиво, — сказал он. — Я люблю снег, — ответил Клод. — Он делает мир чистым. Как будто всё можно начать заново. — Не надо начинать заново, милорд. То, что у нас есть, уже прекрасно. Клод повернулся в его руках лицом к нему. — Вы правы, — сказал он. — Не надо начинать. Надо продолжать. Он потянулся к Альберту для поцелуя, и тот ответил — жадно, благодарно, нежно. Поцелуй длился долго. Руки Альберта скользнули под домашний халат Клода, нащупали тёплую кожу, провели по спине, притягивая ближе. — Холодно, — выдохнул Клод ему в губы. — Я согрею. — Знаю. Альберт подхватил его на руки — легко, будто Клод ничего не весил — и отнёс на кровать. Опустил на подушки, сам лёг рядом, продолжая целовать — шею, ключицы, грудь. Клод уже не стеснялся своего тела. За эти месяцы он привык к тому, что Альберт смотрит на него с восхищением, что каждое прикосновение — благоговейно, что нет ничего постыдного в том, чтобы быть желанным. — Я хочу вас, — прошептал он. — Сейчас. — Вы уверены, милорд? — Всегда уверен, когда речь о вас. Альберт раздевал его медленно — наслаждаясь каждым открывшимся участком кожи, каждой линией, каждым изгибом. Клод помогал ему, приподнимаясь, поворачиваясь, и в его глазах горел тот самый огонь, который Альберт видел только здесь, в этой спальне, в эти минуты. Когда они остались обнажёнными, прижавшись друг к другу, Клод вдруг сказал: — Знаете, я раньше боялся зимы. Она казалась мне предвестницей смерти. А теперь… теперь я хочу, чтобы зима длилась вечно. — Почему, милорд? — Потому что зимой мы больше времени проводим в постели. — Клод улыбнулся той самой озорной улыбкой, которую Альберт обожал. — А в постели — вы. Альберт рассмеялся и поцеловал его. — Они любили друг друга медленно, под мерцание свечей и тихий шорох снега за окном. Альберт двигался осторожно, бережно, каждым движением говоря: «Я люблю вас, я ценю вас, я боюсь сделать больно». Клод отвечал каждым вздохом, каждым стоном, каждой слезой, катящейся по виску: «Я жив, я счастлив, я ваш». Когда всё закончилось, они лежали в тишине, опустошённые и наполненные одновременно. Клод дрожал — крупной, неконтролируемой дрожью — и Альберт укрыл его одеялом, прижал к себе, гладил по спине, по волосам. — Вы плачете, — заметил он. — Я счастлив, — ответил Клод. — Это слёзы счастья. Я не знал, что так бывает. — Бывает, милорд. С вами — бывает. — Только с вами. Только с вами, Альберт. Он прижался щекой к его груди, слушая ровное, сильное сердцебиение. — Ваше сердце бьётся так спокойно, — прошептал он. — А моё — как сумасшедшее. — Оно успокоится. — Не хочу, чтобы успокаивалось. Хочу, чтобы всегда так билось. От вас. — Будет, — пообещал Альберт. — Всегда. За окном падал снег, укрывая землю белым, чистым покрывалом. В комнате было тепло, тихо, уютно. И казалось, что время остановилось — что эта зима продлится вечно, что эта любовь никогда не кончится. Но они оба знали, что это не так. — Часть третья. Рождество В декабре в «Лунном Тумане» начали готовиться к Рождеству. Миссис Брендон пекла пудинги и пироги, Брендон таскал из подвала ящики с ёлочными игрушками — старинными, ещё от родителей Клода. Сам Клод оживился, несмотря на холод, и даже помогал украшать дом — вешал венки из остролиста, расставлял свечи на каминных полках. — Вы любите Рождество? — спросил Альберт, глядя, как Клод водружает на камин фигурку ангела. — Любил в детстве, — ответил Клод. — Потом… потом перестал. Слишком много воспоминаний о тех, кого уже нет. Но с вами… с вами я хочу попробовать снова. — Я тоже не очень любил Рождество, — признался Альберт. — В приюте его почти не праздновали. А потом, когда я вырос, просто не с кем было. — Теперь есть с кем, — Клод подошёл к нему, взял за руку. — Теперь мы будем праздновать вместе. Каждый год. «Каждый год» прозвучало как обещание, которое они оба знали — не исполнится. Но Альберт улыбнулся и кивнул. — Каждый год, милорд. — Рождественский сочельник выдался тихим, снежным, сказочным. Они ужинали втроём — Клод, Альберт и Брендон (миссис Брендон настояла, что будет подавать, но от еды отказалась, ссылаясь на занятость на кухне). Клод настоял, чтобы Брендон сел с ними за стол, и дворецкий, впервые за тридцать лет службы, ужинал с хозяином как равный. — За Рождество, — поднял бокал с водой Клод (вино ему было нельзя). — За тех, кто рядом. — За тех, кто рядом, — повторили Альберт и Брендон. После ужина Клод и Альберт остались вдвоём в библиотеке. Огромная ёлка, украшенная старинными игрушками, мерцала в углу, свечи отражались в стёклах книжных шкафов, камин весело трещал. — Я хочу подарить вам кое-что, — сказал Клод, доставая из-под ёлки свёрток. — Настоящий рождественский подарок. Альберт развернул бумагу и замер. В коробке лежал сюртук. Не просто сюртук — произведение искусства. Тёмно-синий, с зелёным отливом — точно такого же цвета, как любимый сюртук самого Клода. Из тончайшей шерсти, с шёлковыми отворотами, сшитый явно на заказ. — Милорд… — выдохнул Альберт. — Это слишком дорого. Я не могу… — Можете, — перебил Клод. — Вы мой… самый близкий человек. Вы должны выглядеть соответственно. К тому же, — он улыбнулся, — мы будем похожи. Как две половинки одного целого. Альберт прижал сюртук к груди. — Спасибо, — сказал он тихо. — Я… я не знаю, что сказать. — Скажите, что наденете его завтра на рождественский обед. — Надену. Обязательно. — А теперь мой подарок, — Альберт достал из кармана маленькую коробочку. Клод открыл её. Внутри лежала пара запонок — серебряных, с гравировкой: крошечная колибри, точно такая же, как на его личной печати. — Я заказал их у того же ювелира, что делал кулон, — сказал Альберт. — Чтобы у вас была частичка меня, которую можно носить на виду. Клод смотрел на запонки долго, очень долго. Потом поднял глаза — влажные, блестящие. — Помогите надеть, — попросил он. Альберт вдел запонки в манжеты его рубашки. Клод посмотрел на свои руки, на серебряных колибри, мерцающих в свете свечей. — Теперь мы оба друг у друга, — сказал он. — Я — ваш кулон. Вы — мои запонки. Навсегда. — Навсегда, — подтвердил Альберт. — Часть четвёртая. Ночь Ночью, когда дом затих, они лежали в постели, прижавшись друг к другу. За окнами падал снег, в камине догорали угли, и было так тихо, что казалось — слышно, как бьются их сердца. — Альберт, — сказал вдруг Клод. — Да, милорд? — Я хочу, чтобы вы знали. Если вдруг завтра… или через месяц… или когда-нибудь меня не станет — не вините себя. Ни в чём. — Не говорите так. — Надо. Я должен это сказать. Вы дали мне больше, чем я мог мечтать. Вы дали мне жизнь. Настоящую. С вами я был счастлив. Если бы мне дали выбрать — прожить долго, но без вас, или коротко, но с вами — я бы выбрал это. Каждую минуту. Каждую секунду. Альберт прижал его к себе так крепко, будто хотел защитить от самой смерти. — Я тоже, — прошептал он. — Я бы выбрал вас. Всегда. Клод поцеловал его — легко, нежно, благодарно. — Спите, — сказал он. — Я рядом. — Вы всегда рядом, — ответил Альберт. — Даже во сне. Они заснули под шорох снега, обнявшись, как два дерева, сплетённые корнями под землёй — невидимо, но навеки. — Часть пятая. Новый год Новый год встретили тихо, вдвоём. Брендон и миссис Брендон ушли спать пораньше, оставив шампанское (Клоду — воду с лимоном) и закуски. Клод и Альберт сидели в библиотеке у камина, слушали, как за окнами воет ветер, и смотрели на часы. — Почти полночь, — сказал Клод. — Ещё один год. — Ещё один год с вами, — поправил Альберт. — Да. Ещё один год с вами. Когда часы пробили двенадцать, Клод поднял свой бокал с водой. — За нас, — сказал он. — За то, чтобы быть вместе. Сколько бы ни осталось. — За нас, — повторил Альберт. Они чокнулись, выпили, и Клод потянулся к нему для поцелуя. — С Новым годом, Альберт. — С Новым годом, милорд. — Они вышли на балкон — Клод закутался в плед, Альберт обнял его со спины, согревая своим телом. Ночное небо было чистым, звёздным, морозным. — Смотрите, — Клод показал на небо. — Падающая звезда. — Загадайте желание, милорд. — Уже загадал. — Какое? — Чтобы вы были счастливы. Всегда. Даже когда меня не станет. Альберт молча прижал его крепче. — Я буду, — сказал он наконец. — Потому что вы просите. — Хорошо. Они стояли на балконе, глядя на звёзды, и не знали, что это будет их последний Новый год вместе. Но даже если бы знали — ничего бы не изменили. Потому что каждый миг с Клодом стоил целой вечности. Два дня спустя, когда снегопад наконец прекратился и выглянуло бледное январское солнце, Клод объявил: — Я хочу в город. Альберт поднял глаза от каталога, который составлял за письменным столом. — В город, милорд? — В Лондон. На прогулку. Я хочу посмотреть на людей, на снег, на всё сразу. — Клод подошёл к окну, коснулся пальцем заледеневшего стекла. — Мы так давно не выезжали. Я почти забыл, как пахнет Лондон зимой. — Доктор говорил, вам нельзя переохлаждаться. — Доктор много чего говорит. Я не собираюсь гулять по пояс в снегу. Просто проехаться, выйти на полчаса, подышать воздухом. С вами. Альберт посмотрел на него. В янтарных глазах горел тот самый огонь, который он не мог — и не хотел — гасить. — Хорошо, милорд, — сказал он. — Но только если вы оденетесь как можно теплее. Клод улыбнулся той самой озорной улыбкой. — Обещаю быть самым укутанным графом во всём Лондоне. — Через час они сидели в ландо, укутанные в пледы и шерстяные шарфы, и катили по заснеженным дорогам в сторону Лондона. Клод смотрел в окно с жадным любопытством ребёнка. Деревья, покрытые инеем, белые поля, замерзшие пруды — всё это вызывало у него тихий восторг. — Как красиво, — сказал он. — Я и забыл, что мир может быть таким. — Вы редко выезжаете, милорд. — Раньше мне не хотелось. Всё казалось серым, ненужным. А теперь… теперь я хочу видеть всё. Всё, что успею. Альберт взял его руку в свою, сжал пальцы. — Мы увидим многое, — пообещал он. — Всё, что вы захотите. — Лондон встретил их морозной дымкой, припорошенными снегом крышами и удивительной для столицы тишиной. Ландо остановилось у входа в Гайд-парк — того самого, где они гуляли весной. — Помните? — спросил Клод. — Помню, — ответил Альберт. — Будра плющевидная. — Вы тогда сказали, что она делает воздух чище. Я запомнил. — Вы многое запоминаете, милорд. — Вас — всё. Они вышли из экипажа и медленно побрели по заснеженной аллее. Клод опирался на руку Альберта, но шёл ровно, с удивительной для него лёгкостью. Мороз румянил его бледные щёки, делая их почти живыми, почти здоровыми. — Смотрите, — Клод показал на замёрзший Серпантин. — Люди катаются на коньках. По льду действительно скользили несколько фигур — дети и взрослые, смеющиеся, падающие, счастливые. — Вы умеете кататься? — спросил Альберт. — Нет. Мне всегда запрещали — сердце. А вы? — В детстве, на замёрзших лужах. Самодельные коньки, привязанные верёвками. Это было весело. Клод посмотрел на него с любопытством. — Вы никогда не рассказывали о детстве. — Нечего рассказывать, милорд. Приют, работа, книги. Скучная история. — Не скучная, — возразил Клод. — Это история человека, который стал тем, кто он есть. А я люблю этого человека. Значит, и история не может быть скучной. Альберт улыбнулся, прижал его руку к себе. — Вы слишком добры ко мне, милорд. — Я справедлив к вам, Альберт. Это разные вещи. — Они гуляли около часа — медленно, останавливаясь, чтобы перевести дух, чтобы посмотреть на детей, лепящих снеговика, на старушек, кормящих голубей, на влюблённые пары, держащиеся за руки. — Посмотрите на них, — сказал Клод, кивая на молодых людей, сидевших на скамейке. — Ей холодно, он отдал ей свой шарф. Она улыбается. Он смотрит на неё так, будто она — весь мир. — Как я на вас, милорд. Клод повернулся к нему. В янтарных глазах блестели слёзы — не от грусти, от полноты чувств. — Вы правда так на меня смотрите? — Всегда. — Я счастливый человек, Альберт. — Это я счастливый человек, милорд. Потому что вы есть. — Они зашли в маленькую чайную недалеко от парка — ту самую, где были весной. Хозяин узнал их и радостно засуетился, усадил в самый тёплый угол, подал чай с бергамотом и свежие булочки с корицей. Клод оглядывался с любопытством. — Здесь пахнет по-другому, чем в «Лунном Тумане», — заметил он. — Проще. Домашнее. — Вам нравится? — Очень. Здесь всё настоящее. Люди, еда, запахи. Не как в наших аристократических гостиных, где каждый вздох — по этикету. Альберт улыбнулся. — Вы никогда не были большим любителем этикета, милорд. — Только потому, что он не позволяет мне делать вот так, — Клод протянул руку через стол и взял булочку с тарелки Альберта. — Воровать еду из чужой тарелки. Альберт рассмеялся — громко, свободно, от души. — Берите всё, что хотите, милорд. Я для того и здесь, чтобы отдавать. — Знаю, — Клод откусил кусочек булочки, жмурясь от удовольствия. — Поэтому я вас и люблю. — Когда они вышли из чайной, начало темнеть. Зажглись газовые фонари, снег под ними искрился и переливался. Клод замер на пороге, глядя на эту сказочную картину. — Как красиво, — выдохнул он. — Я хочу запомнить это навсегда. — Запомните, милорд. Я помогу. Клод повернулся к нему, взял за руку. — Спасибо вам за сегодня, — сказал он тихо. — За то, что вытащили меня. За то, что терпите мои капризы. За то, что просто есть. — Ваши капризы — не капризы, милорд. Ваши желания — мои желания. Я здесь для этого. — Вы здесь для того, чтобы я был счастлив. И у вас получается. Альберт поднёс его руку к губам, поцеловал в перчатку. — Поедем домой, милорд. Холодает. — Да, поедем. В ландо, на обратном пути, Клод задремал, положив голову на плечо Альберта. Альберт смотрел на него, на бледное лицо в полумраке, на тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на кулон, мерцающий под шарфом. «Я ни за что не отдам тебя, — думал он. — Я буду держать тебя здесь, в этом мире, сколько смогу». За окнами проплывали заснеженные поля, тёмные силуэты деревьев, редкие огоньки деревенских домов. А в ландо было тепло и тихо, и только два сердца бились — одно ровно и сильно, другое неровно, отчаянно, но счастливо. — Часть седьмая. Возвращение В «Лунный Туман» они вернулись затемно. Брендон ждал у дверей с фонарём, помог Клоду выйти из экипажа, подал руку. — Милорд не замёрз? — Нет, Брендон. Всё хорошо. Мы чудесно провели время. В доме пахло пирогами и хвоей — миссис Брендон всё ещё не убрала рождественские украшения, говорила, что «до Крещения положено стоять». Клод прошёл в библиотеку, рухнул в своё любимое кресло у камина. — Я устал, — признался он. — Но это хорошая усталость. Усталость жизни. Альберт опустился на колени у его ног, начал расшнуровывать промокшие ботинки. — Вы сегодня много гуляли, милорд. Надо было раньше вернуться. — Не надо, — Клод положил руку ему на голову. — Этот день стоил любой усталости. Я давно не чувствовал себя таким живым. Он замолчал, глядя на огонь. Пальцы его перебирали волосы Альберта — медленно, задумчиво, любяще. — Альберт, — сказал он вдруг. — Да, милорд? — Я хочу, чтобы вы знали. Если бы мне дали выбрать — долгую жизнь без вас или короткую с вами — я бы выбрал это. Каждую минуту. Каждую секунду. Этот день. Этот снег. Эту чайную. Вас. Альберт поднял на него глаза. — Я тоже, милорд. Я бы выбрал вас. Всегда. Клод наклонился и поцеловал его — долго, нежно, благодарно. — Я люблю вас, — прошептал он. — Я люблю вас, милорд. Огонь в камине трещал, за окнами снова начинал падать снег, и в этом мире, в эту минуту, не было ничего важнее, чем они двое. —