Там, где Нас нет

Глава 13. Весна Март 1877. Лунный Туман Март пришёл в Хэмпстед-Хит с первыми проталинами, звоном капели и тем особенным, прозрачным воздухом, который бывает только в самом начале весны — когда снег ещё лежит в тени, но солнце уже греет по-настоящему, и в этом солнце чувствуется обещание жизни. Клод чувствовал себя лучше. После февральской болезни он восстанавливался медленно, но верно. Доктор, приезжавший в начале месяца, только удивлённо качал головой: «Ваше сердце, милорд, работает лучше, чем я смел надеяться. Продолжайте в том же духе». Клод переглянулся с Альбертом и улыбнулся той тайной улыбкой, которая теперь часто появлялась на его лице. Но Альберт видел и другое. Клод стал чаще задумываться. Сидеть у окна, глядя вдаль, и о чём-то молчать. Трогать кулон — тот самый, с лабрадоритом — машинальным, задумчивым жестом. И иногда, когда он думал, что Альберт не видит, на его лице появлялось выражение… Альберт не мог подобрать этому выражению названия. Тоска? Надежда? Страх? Что-то среднее. Он не спрашивал. Боялся услышать ответ.   Часть первая. Первые цветы В середине марта случилось чудо — орхидеи в оранжерее, те самые, дикие, что росли у фамильного склепа, которые Клод пересадил в горшки несколько лет назад, вдруг зацвели. Клод заметил это первым. Он пришёл в оранжерею утром, как делал теперь каждый день — силы позволяли ему совершать этот маленький ритуал — и замер. — Альберт! — крикнул он так громко, как не кричал уже много месяцев. — Альберт, идите скорее! Альберт прибежал, думая, что случилось несчастье. И замер рядом с Клодом. На подоконнике, в простом глиняном горшке, стояла орхидея — и на ней распустились три цветка. Бледно-зелёные, почти прозрачные, с тёмно-бордовой серединкой, они казались нереальными, сотканными из утреннего тумана и солнечного света. — Это она, — сказал Клод благоговейно. — Та, что росла у склепа. Я пересадил её три года назад, и она ни разу не цвела. А теперь — смотрите. Он протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся лепестка. — Она чувствует, — прошептал он. — Весну. Тепло. Жизнь. Альберт смотрел не на орхидею — на Клода. На его лицо, освещённое утренним солнцем, на глаза, в которых отражались зелёные цветы, на тонкие пальцы, гладящие лепесток с той же нежностью, с какой он гладил Альберта. — Это вы её вырастили, — сказал Альберт. — Ваша забота. — Нет, — Клод покачал головой. — Это она выросла, потому что я был счастлив. Растения чувствуют, знаете ли. Они цветут, когда вокруг любовь. Он повернулся к Альберту, и в его глазах стояли слёзы — светлые, прозрачные, счастливые. — Спасибо вам, — сказал он. — За эту весну. За эту орхидею. За всё. Альберт обнял его, прижал к себе, спрятал лицо в его волосах. — Не за что благодарить, милорд. Я просто люблю вас. — Этого достаточно. Этого всегда было достаточно.   Часть вторая. Прогулка к склепу В воскресенье, когда солнце пригрело особенно сильно, Клод предложил прогулку. — К склепу, — сказал он. — Хочу посмотреть, как там орхидеи. Дикие, настоящие. Альберт помедлил. Дорога к склепу была неблизкой, через лес, по ещё не просохшей земле. Но Клод смотрел на него с такой надеждой, что отказать было невозможно. — Хорошо, милорд. Но только если вы обещаете отдыхать, как только устанете. — Обещаю. Они шли медленно, очень медленно. Клод опирался на руку Альберта и на трость, но шёл ровно, с удивительной для него лёгкостью. Воздух был напоён весной — пахло прелой листвой, мокрой корой, и где-то далеко, едва слышно, пела какая-то ранняя птица. — Слышите? — спросил Клод. — Дрозд. Они возвращаются. — Вы знаете птиц по голосам? — Немногих. Тех, что пели в детстве, когда я ещё мог гулять подолгу. Дрозд, малиновка, соловей. — Он улыбнулся. — Я тогда мечтал стать орнитологом. Потом — коллекционером бабочек. Потом понял, что не успею стать никем. — Вы стали собой, милорд. Этого достаточно. Клод остановился, посмотрел на него. — Вы всегда так говорите. Что я — достаточно. — Потому что это правда. — Для вас — может быть. Для мира — я просто умирающий граф, который тратит семейное состояние на редкие книги. — Мир ничего не понимает, — твёрдо сказал Альберт. — Мир видит только внешнее. А я вижу вас. И вы — больше, чем весь этот мир. Клод долго смотрел на него. Потом потянулся и поцеловал — легко, благодарно. — Идёмте, — сказал он. — Орхидеи ждут.   Лесная поляна у склепа встретила их тишиной и солнцем. Дикие орхидеи действительно цвели — целый ковёр бледно-зелёных цветов устилал замшелую стену и землю вокруг. Клод опустился на колени прямо на влажную землю — Альберт ахнул, бросился поднимать, но Клод только махнул рукой. — Не надо. Я хочу быть ближе. Он сидел на земле, среди цветов, и гладил их пальцами, и улыбался так, как улыбаются только дети и очень счастливые люди. — Они прекрасны, — сказал он. — Дикие, свободные, живут сами по себе. Никто их не сажал, не поливал, не удобрял. А они цветут. Каждую весну. Уже сотни лет. — Как любовь, — тихо сказал Альберт. Клод поднял на него глаза. — Как любовь, — повторил он. — Вы правы. Он протянул руку, и Альберт помог ему подняться. — Здесь я хочу лежать, — сказал Клод, глядя на цветы. — Помните? — Помню. — Не дайте им похоронить меня в склепе, Альберт. Обещайте. — Обещаю, милорд. Клод улыбнулся — той самой тёплой, благодарной улыбкой. — Тогда всё хорошо. Я знаю, что вы выполните обещание.   Часть третья. Вечер Вечером они сидели в библиотеке, и Клод играл на пианино. Теперь он играл часто — силы возвращались, и пальцы слушались лучше. Он играл Шопена, Бетховена, иногда что-то своё, грустное и красивое. Альберт сидел в кресле у камина, слушал и смотрел на него — на тонкую спину, на взлетающие над клавишами руки, на профиль, освещённый свечами. Когда музыка стихла, Клод повернулся к нему. — О чём вы думаете? — О вас, — честно ответил Альберт. — Всегда? — Всегда. Клод встал, подошёл к нему, сел на подлокотник кресла. Альберт обнял его за талию, притянул ближе. — Я тоже всё время думаю о вас, — сказал Клод. — Даже когда не думаю — чувствую. Вы стали частью меня, Альберт. Как сердце. Как лёгкие. Как воздух. — Я рад. — Вы не сердитесь, что я так… привязан к вам? Что не могу без вас? — Милорд, — Альберт посмотрел ему в глаза. — Я сам не могу без вас. Мы в одной лодке. Клод улыбнулся, наклонился и поцеловал его. Поцелуй был долгим, тёплым, обещающим. Когда они оторвались друг от друга, в глазах Клода горел тот самый огонь, который Альберт знал так хорошо. — Сегодня, — прошептал Клод. — Я хочу сегодня. — Вы уверены, милорд? Вы ещё не совсем окрепли. — Я окреп достаточно. И хочу вас. Сильно. Альберт посмотрел на него — на раскрасневшиеся щёки, на блестящие глаза, на приоткрытые губы — и не смог отказать. — Хорошо, — сказал он. — Но если устанете — скажите сразу. — Обещаю.   Они поднялись в спальню, и там, при свечах, под балдахином из тёмно-зелёного бархата, любили друг друга медленно, нежно, благодарно. Клод был особенно чувствителен в этот вечер — каждый вздох, каждое прикосновение отзывалось в нём дрожью, стонами, слезами счастья. Альберт двигался осторожно, бережно, но Клод сам просил больше, сильнее, глубже. — Я хочу чувствовать вас, — шептал он. — Хочу запомнить это тело. Каждую клетку. — Вы запомните, милорд. Я тоже запомню вас. — Навсегда? — Навсегда. После они лежали в темноте, прижавшись друг к другу. Клод дрожал — крупной, неконтролируемой дрожью — и Альберт укрыл его одеялом, прижал к себе, гладил по спине. — Я люблю вас, — прошептал Клод. — Я люблю вас, милорд. — Знаете, о чём я думаю иногда? — О чём? — О том, что после смерти, наверное, есть что-то. Не рай, не ад, а просто… продолжение. И я хочу, чтобы мы были там вместе. — Будем, — пообещал Альберт. — Где бы вы ни были, я найду вас. Клод улыбнулся в темноте. — Я знаю. Поэтому и не боюсь.   Часть четвёртая. Письма В конце марта Клод получил ответ. Брендон принёс письмо утром, когда они завтракали. Конверт был простым, без гербов, с обратным адресом, ничего не говорящим Альберту. Но когда Клод увидел его, лицо его изменилось — всего на секунду, но Альберт заметил. — Что-то важное, милорд? — спросил он. — Нет, — слишком быстро ответил Клод. — Просто… деловое письмо. По коллекции. Он спрятал конверт в карман и больше не притрагивался к еде. Альберт сделал вид, что поверил. Но в тот же вечер, когда Клод ушёл в ванную, Альберт зашёл в кабинет. Он не хотел подглядывать, не хотел нарушать доверие — но тревога грызла его изнутри. Письмо лежало на столе, вскрытое. Всего несколько строк, написанных твёрдым, деловым почерком. «Милостивый государь, Ваше письмо меня заинтересовало. Методы, о которых идёт речь, требуют личной встречи и предварительного обследования. Если вы готовы приехать в мою клинику в деревне Плакли (графство Кент), я смогу оценить вашу пригодность для эксперимента. Условия конфиденциальности гарантирую. Жду ответа. Доктор Генри Морланд». Альберт перечитал письмо дважды. Потом аккуратно положил обратно и вышел из кабинета. Сердце его колотилось где-то в горле. «Консервация сознания», «эксперимент», «пригодность» — что это значило? Что задумал Клод? Он не знал. Но знал одно: Клод что-то скрывает. Что-то опасное. И что он, Альберт, должен это остановить.   Часть пятая. Молчание Они не говорили об этом. Клод не упоминал письмо, Альберт не спрашивал. Но между ними повисло что-то невидимое — тонкая, прозрачная стена, которой раньше не было. Клод стал чаще уходить в кабинет, запираться там. Альберт слышал за дверью шорох страниц, иногда — шаги, иногда — долгую, пугающую тишину. Однажды ночью он проснулся оттого, что Клод сидел на подоконнике и смотрел на луну. Он был бледен, как призрак, и в лунном свете казался нереальным — видением, которое вот-вот исчезнет. — Милорд? — тихо позвал Альберт. Клод обернулся. В глазах его была такая тоска, такая боль, что у Альберта сжалось сердце. — Идите ко мне, — сказал Клод. — Посидите со мной. Альберт подошёл, сел рядом. Подоконник был холодным, но Клод, кажется, не замечал. — Я боюсь, — сказал Клод тихо. — Не смерти — я привык к ней. Я боюсь оставить вас. — Я здесь, — ответил Альберт. — Я никуда не денусь. — Знаю. Поэтому и боюсь. Он взял руку Альберта, прижал к своей груди — туда, где под рубашкой билось слабое, неровное сердце. — Чувствуете? — Да. — Оно бьётся для вас. Только для вас. Если бы не вы, оно бы остановилось давно. — Не говорите так. — Надо говорить. Надо, чтобы вы знали. Каждый день с вами — подарок. Каждая минута. Я благодарен вам за всё. Альберт прижал его к себе. — Я тоже благодарен, милорд. За всё. Они сидели на подоконнике, глядя на луну, и молчали. Каждый думал о своём. Клод — о том, что должен попытаться, даже если это будет ложь. Альберт — о том, что должен защитить его, даже если для этого придётся нарушить доверие. И оба знали, что впереди — что-то страшное.   Часть шестая. Решение В последний день марта Клод принял решение. Он напишет доктору Морланду, что согласен. Он поедет в эту клинику — один, чтобы не пугать Альберта. Он скажет, что едет на лечение в Швейцарию — это объяснит его отъезд. А если эксперимент удастся… если он сможет остаться… тогда, может быть, Альберт простит ему эту ложь. Он сидел за столом в кабинете и писал письмо. Рука дрожала, буквы получались кривыми. «Доктору Морланду. Я согласен. Напишите, когда и куда приехать. И пожалуйста — никому ни слова. Это должно остаться тайной, особенно от лица А.Т. Он не поймёт. А я не могу без него. К.М.» Он запечатал конверт и спрятал в книгу — ту самую, каббалистический трактат, который читал последние недели. Завтра он отдаст письмо Брендону для отправки. А послезавтра… послезавтра начнётся самое страшное.   Ночью ему приснился странный сон. Он стоял в дубовой роще, у замшелого валуна. Вокруг цвели орхидеи — тысячи, миллионы бледно-зелёных цветов. А напротив стоял Альберт — молодой, красивый, но с седыми волосами, будто прошло много лет. — Я ждал вас, — сказал Альберт во сне. — Я пришёл, — ответил Клод. — Вы обещали. — Я всегда выполняю обещания. Альберт протянул руку, и Клод шагнул к нему — и проснулся. В спальне было темно. Альберт спал рядом, обнимая его во сне, как всегда. Тихо дышал, прижимал к себе, защищал даже во сне. Клод смотрел на него долго, очень долго. Потом поцеловал в лоб — легко, невесомо, чтобы не разбудить. — Простите меня, — прошептал он. — Я должен попытаться. И закрыл глаза