Там, где Нас нет

Глава 15. Плакли Апрель 1877. Деревня Плакли, графство Кент Поезд прибыл на маленькую станцию поздним вечером. Клод вышел из вагона один — Брендон остался в Лондоне, выполняя последнее поручение, которое Клод дал ему перед отъездом. Воздух здесь был другим — не таким, как в Хэмпстеде. Более тяжёлым, что ли. Более влажным. И тихим — неестественно тихим, будто сама природа затаила дыхание. Носильщик забрал саквояж и молча указал на единственный экипаж, ожидавший у станции. Клод сел, кутаясь в пальто — вечер был прохладным, и сердце его билось чаще обычного, отдаваясь глухой болью где-то под лопаткой. — В «Клинику Морланда»? — спросил возница, не оборачиваясь. — Да. Экипаж тронулся.   Часть первая. Дорога Дорога в Плакли петляла среди холмов, густо поросших старыми деревьями. Сумерки сгущались, и в их полумраке лес казался живым — ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы, тени шевелились, будто наблюдали за одиноким путником. Клод смотрел в окно и думал об Альберте. Он представлял, как тот сейчас сидит в библиотеке у камина — наверное, в его кресле, потому что Альберт всегда садился в его кресло, когда Клод уходил спать. Представлял, как светлые волосы падают на лоб, как серые глаза смотрят в огонь, как губы шепчут что-то — может быть, его имя. — Прости меня, — прошептал Клод в темноту. — Я должен был попытаться. Кулон на его груди мерцал — ровным, спокойным светом. Альберт не знал, что Клод взял его с собой. Альберт думал, что кулон остался в ящике стола. Но Клод не мог уехать без него — это было бы предательством. Он коснулся камня рукой, и на мгновение ему показалось, что он чувствует тепло — то самое, альбертовское, родное. — Я вернусь, — сказал он камню. — Обещаю.   Часть вторая. Деревня Плакли оказалась маленькой, старой, почти заброшенной. Главная улица — если это можно было назвать улицей — тянулась вдоль речушки, заросшей ивами. Дома жались друг к другу, почерневшие от времени, с покосившимися крышами и заколоченными окнами. Фонарей не было — только тусклый свет из редких окон разгонял темноту. Клод попросил возницу остановиться в центре. — Здесь есть где погулять? — спросил он. — Всё здесь, — равнодушно ответил тот. — Деревня маленькая. Церковь, кладбище, пара лавок. И клиника доктора Морланда за околицей. — Я пройдусь, — сказал Клод. — Подождите меня. Он вышел из экипажа и медленно побрёл по пустынной улице.   Воздух здесь был странным — тяжёлым, влажным, будто насыщенным чем-то невидимым. Клод дышал с трудом, но не от болезни — от ощущения, что сам воздух здесь живой. И недобрый. Он дошёл до церкви — маленькой, каменной, с покосившимся крестом. Дверь была приоткрыта, и Клод заглянул внутрь. Там горели свечи, но людей не было. Только старуха в чёрном платке сидела на скамье у алтаря и шептала молитвы. — Простите, — тихо сказал Клод. — Я не хотел помешать. Старуха подняла голову. Глаза у неё были мутные, почти белые — слепая, понял Клод. Но смотрела она прямо на него. — Ты к Морланду? — спросила она. Голос был скрипучим, как несмазанная дверь. — Да, — ответил Клод, удивлённый. — Зря. — Старуха покачала головой. — Зря ты приехал, красивый мальчик. Оттуда не возвращаются. — Я знаю, — тихо сказал Клод. — И всё равно идёшь? — Иду. — Любовь, — старуха вздохнула. — Из-за любви многие сюда приезжают. Хотят остаться. А остаются только тени. Ты хочешь стать тенью, мальчик? — Я хочу быть с ним, — ответил Клод. — Даже тенью. Старуха долго молчала. Потом перекрестила его — слепо, наугад, но рука её прошла точно в воздухе там, где была его голова. — Ступай, — сказала она. — И да хранит тебя Бог, если он ещё смотрит на эту проклятую деревню. Клод вышел из церкви.   Часть третья. Кладбище Он не заметил, как ноги принесли его к кладбищу. Оно было старым, очень старым — могилы уходили в глубь веков, надгробия покосились, имена стёрлись. И всё это было покрыто густым, неестественно зелёным мхом, который в темноте казался светящимся. Клод медленно пошёл между могил. И вдруг понял, отчего ему здесь так не по себе. Здесь было слишком тихо. Даже ветер не шумел. Даже птицы не пели. Только тишина — глухая, тяжёлая, живая. Он остановился у старой могилы с полустёртой надписью. «Мэри Уоткинс, 1783–1804. Упокой, Господи, душу её». И ниже, почти нечитаемое: «Она вернулась к нам». — Вернулась? — переспросил Клод вслух. — Вернулась, — раздалось у него за спиной. Клод резко обернулся. Перед ним стоял могильщик — старик с лопатой и фонарём, в грязной одежде, с лицом, изрезанным морщинами. — Не пугайтесь, милорд, — сказал он. — Я здесь работаю. Вижу, вы приезжий. К Морланду? — Да. А откуда вы знаете, что я граф? — Тут все знают, когда кто-то к нему едет. И все знают, зачем. — Старик подошёл ближе, поставил фонарь на могильный камень. — Хотите остаться, да? Клод молчал. — Не надо, — сказал старик. — Я здесь тридцать лет копаю. Видел, что оттуда выходит. Вернее, не выходит. Тени, милорд. Только тени. Им здесь место, на этом кладбище. А живым — нет. — Что значит «тени»? — спросил Клод. — А вы не знаете? — Старик усмехнулся беззубым ртом. — Затем и едете? Доктор Морланд берёт тех, кто хочет остаться после смерти. Обещает сохранить душу. Только душа — это не то, что можно сохранить в банке. Это Божье. А он… он другое сохраняет. — Что? — Страх. Боль. Отчаяние. — Старик поднял фонарь, осветил могилы. — Видите, сколько их тут? Все, кто к нему приехал. Все, кто хотел остаться. Все здесь. Только не целиком. Частичками. Клод смотрел на могилы и чувствовал, как холод пробирается под кожу. — Я должен попытаться, — сказал он. — У меня есть ради кого. — У всех есть, — вздохнул старик. — Все так говорят. А потом лежат здесь, и никто их не помнит. Кроме тех, кого они любили. Те помнят. И мучаются. Клод молчал долго. Потом спросил: — А та, Мэри Уоткинс? Она вернулась? — Вернулась. Восемьдесят лет назад. Призраком. Её видели у окна, в доме родителей. Стояла и смотрела. Три года. Потом исчезла. Наверное, любовь отпустила. Старик поднял фонарь, собираясь уходить. — Уезжайте, милорд, — сказал он на прощание. — Пока не поздно. Живым надо жить, а не тенью становиться. Он ушёл, и кладбище снова погрузилось в тишину. Клод стоял среди могил, сжимая кулон на груди, и думал об Альберте. О том, как тот будет смотреть на осень. Как будет ходить к валуну в дубовой роще. Как будет помнить. «Я хочу остаться с ним, — думал Клод. — Даже тенью. Даже призраком. Лишь бы быть рядом». Он повернулся и пошёл обратно к экипажу. Клиника ждала.   Часть четвёртая. Клиника Она стояла на отшибе, за деревней, у самого леса. Трёхэтажный каменный дом, мрачный, с зарешеченными окнами и высокой трубой, из которой не шёл дым. Вокруг — пустырь, ни деревца, ни кустика. Только чёрная, выжженная земля. Клод подошёл к тяжёлой двери и постучал. Открыли не сразу. Сначала за дверью послышались шаги, потом лязг засовов, потом дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо — молодой человек в белом халате, с бесцветными глазами и такими же бесцветными волосами. — Граф де Монклер? — спросил он. Голос был ровным, безжизненным. — Да. — Вас ждут. Проходите. Клод переступил порог. Внутри было тепло, но тепло это было каким-то искусственным — от калориферов, а не от камина. Пахло лекарствами, карболкой и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. Клод узнал этот запах — так пахла смерть в больницах, когда он навещал умирающих знакомых. Его провели по длинному коридору, мимо запертых дверей, за которыми иногда слышались звуки — шаги, всхлипы, неразборчивый шёпот. Клод старался не думать о том, что там. Наконец они остановились у высокой двери в конце коридора. — Доктор Морланд примет вас сейчас, — сказал провожатый. — Удачи, граф. И ушёл, оставив Клода одного.   Часть пятая. Доктор Морланд Доктор оказался не таким, как Клод ожидал. Не старый безумец с горящими глазами, не мрачный фанатик. Обычный человек лет пятидесяти, с усталым лицом и умными, внимательными глазами. Одет в чёрный сюртук, при галстуке. Говорил мягко, почти ласково. — Граф де Монклер, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Рад наконец познакомиться лично. Ваши письма меня очень заинтересовали. — Мои письма, — повторил Клод. Он чувствовал странную слабость во всём теле — то ли от дороги, то ли от этого места. — Да. — Морланд указал на кресло. — Садитесь, прошу вас. Вы, наверное, устали с дороги. Хотите чаю? — Нет, спасибо. Я хотел бы сразу… обсудить. — Конечно. — Морланд сел напротив, сложил руки на столе. — Вы хотите сохранить своё сознание после смерти. Для этого у вас есть… эмоциональный якорь. Лицо А.Т., как вы писали. Расскажите мне о нём. Клод помолчал. Говорить об Альберте с чужим человеком было почти невыносимо. — Он… — начал он и запнулся. — Он всё. Он мой воздух, моя жизнь, моя любовь. Я не могу оставить его одного. Не могу. — Понимаю, — кивнул Морланд. И вдруг Клоду показалось, что в его глазах мелькнула… зависть? Тоска? — У вас есть то, чего нет у многих, граф. Есть ради кого пытаться. Это… редкость. — Вы тоже кого-то любили? — спросил Клод. Морланд долго молчал. Потом сказал: — Я никого не любил. И меня никто не любил. Поэтому я ищу бессмертия в науке. А вы… у вас есть шанс на другое бессмертие. Клод смотрел на него и вдруг понял: этот человек — глубоко несчастен. Он одинок. У него нет никого, ради кого он делал бы то, что делает. — Как это будет? — спросил Клод. Морланд объяснил. Говорил он долго, о каких-то сосудах, об искрах, о Древе Жизни и разбитых сосудах лурианской каббалы. Клод слушал вполуха, ловя только суть: в момент смерти, когда сознание покидает тело, можно захватить его часть — три самых сильных чувства — и запечатать в якоре. В кулоне, например, если камень подходит. — Лабрадорит, — сказал Морланд, взглянув на кулон Клода. — Идеально. Он будет хранить искру. — Какие три чувства? — спросил Клод. — Самые сильные в последний момент. Обычно это страх, боль, любовь. Или отчаяние. Или надежда. У каждого по-разному. — А если я буду думать о нём? — Клод коснулся кулона. — В последний момент? — Тогда его образ войдёт в искру. И вы сможете… ну, не общаться, конечно, но передавать чувства. Тот, кто будет носить кулон, будет чувствовать то, что чувствуете вы. Клод закрыл глаза. — Я согласен, — сказал он. — Вы понимаете, что это больно? — тихо спросил Морланд. — Очень больно. И вы не сможете вернуться. Тело умрёт. — Я знаю. — И вы никогда не увидите его снова. Только… отголоски. Клод открыл глаза. В них стояли слёзы. — Я буду с ним, — сказал он. — В камне. На его груди. Это лучше, чем ничего. Морланд смотрел на него долго, очень долго. Потом кивнул. — Хорошо. Мы начнём завтра утром. Сегодня отдыхайте. Вам дадут комнату. Он встал, протянул руку. Клод пожал её — рука была тёплой, живой, человеческой. Странно для человека, который занимался такими вещами. — Граф, — сказал Морланд на прощание. — Я завидую вам. У вас есть ради кого умирать. У меня не было никого. Клод вышел из кабинета.   Часть шестая. Ночь Ночь в клинике была страшной. Клод лежал в маленькой комнате с зарешеченным окном и не мог уснуть. За стеной кто-то плакал — глухо, надрывно, не переставая. Где-то внизу стучали — то ли машины, то ли шаги. А в тишине между звуками слышался шёпот — множество голосов, сливающихся в один бесконечный, тоскливый хор. Клод прижимал к груди кулон и думал об Альберте. О том, как он сейчас, наверное, сидит в библиотеке и смотрит на огонь. Как гладит подушку, пахнущую его волосами. Как ждёт. — Я вернусь, — шептал он в темноту. — Я вернусь к тебе. Обещаю. Кулон на его груди пульсировал теплом — в такт сердцу, в такт надежде. За окном занимался рассвет. Последний рассвет в его жизни. —