Там, где Нас нет

Глава 16. Машина Апрель 1877. Клиника доктора Морланда, деревня Плакли Клод не спал всю ночь. Он лежал на узкой койке в комнате с зарешеченным окном и смотрел, как за стеклом медленно светлеет небо. Где-то за стеной всё так же плакали — или ему казалось? — а внизу, под полом, что-то глухо стучало, будто огромное механическое сердце. Кулон на его груди мерцал ровным синим светом. Клод сжимал его в пальцах, гладил, шептал в него слова, которые Альберт никогда не услышит. — Я люблю тебя, — шептал он. — Я люблю тебя, Альберт. Прости меня. Прости. Под утро он задремал — на минуту, не больше. И сразу увидел сон. Альберт стоял в дубовой роще, у замшелого валуна. Вокруг цвели орхидеи. Альберт протягивал к нему руки, звал: «Клод! Клод, вернись!» Но между ними была стеклянная стена, и Клод не мог её пробить. — Я не могу, — кричал он. — Я пытаюсь, но не могу! Альберт плакал. Клод никогда не видел его плачущим. Это было невыносимо. — Проснись, — сказал кто-то. — Пора. Клод открыл глаза.   Часть первая. Приготовление Над ним стоял тот самый бесцветный молодой человек из приёмной. В руках у него был поднос с медицинскими принадлежностями — шприцы, пузырьки, вата. — Доктор ждёт вас, — сказал он. — Примите это. Он протянул Клоду маленький стеклянный стаканчик с мутной жидкостью. — Что это? — Опиум. С морфином. Чтобы вам было легче. Клод взял стаканчик. Рука дрожала. Он посмотрел на мутную жидкость, на белые хлопья, плавающие внутри. — Это поможет мне остаться? — Это поможет вашему сознанию отделиться от тела. Без боли. Клод закрыл глаза и выпил залпом. Вкус был горьким, металлическим. Почти сразу начало темнеть в глазах, мысли поплыли, стали вязкими, чужими. Клод откинулся на подушку, чувствуя, как комната начинает кружиться вокруг него. — Разденьте его, — услышал он голос Морланда откуда-то издалека. — Полностью. И проводите в лабораторию. Чьи-то руки стягивали с него рубашку, брюки, бельё. Клод пытался сопротивляться, но тело не слушалось. Он был как в густом киселе — всё плыло, двоилось, теряло очертания. — Альберт, — позвал он. — Альберт... Никто не ответил.   Часть вторая. Лаборатория Его вели по коридору. Он почти не чувствовал ног — они волочились по каменному полу, и два санитара тащили его под руки, почти несли. Клод видел всё как в тумане — серые стены, лампы под потолком, запертые двери, за которыми слышался всё тот же плач. Потом дверь открылась, и его втолкнули внутрь. Лаборатория была круглой, как театр. В центре стоял металлический стол — холодный, блестящий, с ремнями по краям. Над ним свисала странная конструкция — что-то вроде большого металлического паука, с множеством трубок и сверлом на конце. Клода положили на стол. Ремни затянулись на запястьях, лодыжках, груди, голове. Он попытался вырваться — бесполезно. Тело слушалось плохо, опиум делал мышцы ватными, мысли чужими. — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста, не надо... — Всё будет хорошо, — раздался голос Морланда. — Вы хотели этого, помните? Ради него. Ради вашего Альберта. Клод заставил себя открыть глаза. Морланд стоял у стола, в белом халате, с каким-то инструментом в руках. Лицо его было спокойным, почти отстранённым — как у хирурга перед операцией. — Вы будете чувствовать боль, — сказал он. — Я не могу её убрать полностью — она нужна, чтобы захватить искру. Но препараты помогут вам не сойти с ума. Надеюсь. — Я... — Клод сглотнул, во рту пересохло. — Я буду с ним? — Если получится, ваша последняя мысль, ваше последнее чувство останутся в этом камне. — Морланд коснулся кулона на груди Клода. — Он будет носить вас на себе. Всегда. Клод закрыл глаза. Из глаз потекли слёзы — не от боли, ещё не от боли, от отчаяния и любви. — Я люблю тебя, Альберт, — прошептал он. — Прости меня. Сверло зажужжало.   Часть третья. Боль Первое, что он почувствовал — холод. Металл коснулся затылка — ледяной, чужой. Потом было давление — сильное, нарастающее. А потом — боль. Клод закричал. Он никогда не думал, что боль может быть такой. Она не была похожа ни на что, что он испытывал раньше — ни на приступы сердца, ни на мигрени, ни на ломоту в костях. Это было что-то иное — будто саму его душу выкручивали наружу через маленькую дырочку в черепе. — Держите его, — услышал он голос Морланда сквозь звон в ушах. Чьи-то руки прижали его плечи к столу. Бесполезно — он и так был привязан ремнями, но тело выгибалось само, инстинктивно, пытаясь убежать от невыносимого. Сверло входило глубже. Клод слышал хруст — собственных костей, черепа, который не должен был раскрываться при жизни. Кровь текла по шее, тёплая, липкая, собиралась лужей под головой. — Альберт! — закричал он. — Альберт, помоги! Но Альберт был далеко. Альберт ничего не знал. Альберт сидел в библиотеке «Лунного Тумана» и ждал его возвращения. — Прости... — рыдал Клод, захлёбываясь криком и слезами. — Прости меня... я обманул тебя... я не вернусь... Он звал его снова и снова — имя, ставшее молитвой, единственным якорем в этом аду. И каждый раз, когда он произносил «Альберт», что-то в груди вспыхивало — то ли сердце, то ли кулон, то ли, сама душа, готовая вырваться наружу. — Искра - ловится, — сказал Морланд кому-то. — Видите? Три вспышки. Страх, преданность, любовь. Идеальный баланс. Сверло достигло ствола мозга. Клод забился в конвульсиях — тело не хотело умирать, цеплялось за жизнь даже сейчас, когда сознание уже ускользало. Из носа хлынула кровь — тёмная, густая, заливая лицо, капая на грудь, смешиваясь с потом и слезами. — Аль... бер... т… — выдохнул он в последний раз. И мир погас.   Часть четвёртая. Искра В момент смерти сверло достигло цели. Кулон на груди Клода вспыхнул — ярко, сине, ослепительно. На одно мгновение лаборатория озарилась светом, таким сильным, что Морланд зажмурился. А когда открыл глаза, в камне пульсировало что-то живое — маленькая точка света, бившаяся, как сердце. — Получилось, — сказал он тихо. — Чёрт возьми, получилось. Он подошёл к столу, посмотрел на тело. Клод лежал неподвижно, с открытыми глазами, смотревшими в потолок. Лицо его было залито кровью, но даже сейчас, в смерти, оно оставалось прекрасным — бледным, спокойным, почти счастливым. На губах застыла лёгкая улыбка — будто в последний миг он увидел то, чего никто не мог видеть. Морланд протянул руку и коснулся кулона. Камень был горячим. И пульсировал — ровно, ритмично, как сердце. — Ты сделал это, — сказал Морланд мёртвому Клоду. — Ты остался. Для него. Он постоял над телом минуту, другую. Потом снял кулон с шеи мёртвого — осторожно, почти благоговейно — и положил в бархатный мешочек. — Упакуйте это, — сказал он помощнику. — Отправим адвокатам вместе с документами. Как он завещал. — А тело, доктор? Морланд посмотрел на Клода. На идеальное, прекрасное лицо мёртвого юноши. На тонкие руки, на длинные ноги, на бледную кожу, на которой уже начинали проступать синие пятна. — Заберите, — сказал он устало. — Сожгите тело, а кости… закопайте где-нибудь за кладбищем. Без лишних глаз. Помощник кивнул и вышел за санитарами. Морланд остался один. Он стоял над телом и смотрел на это лицо — лицо человека, который умирал с именем любимого на губах. Который пошёл на это не ради себя — ради другого. Который знал, что его ждёт, и всё равно не отступил. — Я завидую тебе, — прошептал Морланд в тишину. — У тебя был кто-то, ради кого ты готов был на это. У меня не было никого. Никогда. Он наклонился и закрыл Клоду глаза. Потом выпрямился и ушёл, не оглядываясь.   Часть пятая. Могила После кремации тело вынесли через чёрный ход. Ночь была тёмной, безлунной — специально для таких дел. Санитары тащили грубо сколоченный ящик к лесу, что начинался сразу за пустырём. Шли молча, только хрустели ветки под ногами. За кладбищем, на опушке, уже была вырыта яма — неглубокая, торопливая. Санитары с грохотом опустили ящик, сбросили верёвки. — Может, хоть крест поставить? — спросил один, помоложе. — Не велено, — ответил второй. — Закапывай давай. Земля полетела в яму. Глухо стучала по дереву, потом мягче — когда ящик скрылся из виду. Когда могила сравнялась с землёй, санитары утрамбовали её лопатами, забросали сухими ветками, листьями. — Имя хоть знаешь? — спросил молодой. — Граф какой-то. Молодой совсем. — Второй сплюнул. — Красивый был. Жалко его. — А чего жалеть? Сам приехал, сам захотел. — Всё равно жалко. Они ушли, и лес погрузился в тишину. Только ветер шелестел в кронах, да где-то далеко кричала ночная птица. А в земле, под слоем веток и листьев, лежал тот, кого когда-то звали Клодом Моррисом де Монклером. Лежал один, в чужой земле, без креста, без имени, без молитвы. Но на груди у него больше не было кулона. Кулон уже ехал в Лондон, в бархатном мешочке, чтобы через несколько дней лечь на грудь другого человека — и стать для него одновременно благословением и проклятием. Искра в камне пульсировала — ровно, слабо, отчаянно. Она ждала.   Часть шестая. После В деревне Плакли наутро никто ничего не заметил. Только старуха в церкви, та самая, странная, слепая, вдруг подняла голову и перестала шептать молитвы. — Упокой, Господи, душу новопреставленного раба Твоего, — сказала она вслух. — И прости ему, ибо не ведал, что творил. Могильщик, проходя мимо леса, заметил свежую землю и перекрестился. — Ещё один, — вздохнул он. — Сколько ж вас тут... А в клинике Морланд сидел в своём кабинете и смотрел на пульсирующий в стеклянной колбе свет. Там было три искры — страха, преданности, любви. И все они звали одно имя. — Альберт, — прошептал Морланд, прислушиваясь. — Ты слышишь? Он зовёт тебя. Колба молчала. Только свет пульсировал — слабо, отчаянно, безнадёжно. Морланд вздохнул и откинулся в кресле. — Я завидую тебе, — сказал он снова, обращаясь к тому, кого уже не было. — У тебя была любовь. У меня — только страх смерти. За окном светало. Новый день начинался в деревне Плакли. Но для Клода Морриса де Монклера время остановилось навсегда. —