Там, где Нас нет

Глава 17. Искра Июнь 1877. Лунный Туман Прошло два месяца с тех пор, как Клод уехал. Два месяца тишины. Два месяца ожидания. Два месяца, в течение которых Альберт каждый день подходил к окну и смотрел на дорогу — не появится ли экипаж, не вернётся ли он. Два месяца, в течение которых он писал письма во все клиники Швейцарии, во все лондонские больницы, во все места, где мог бы оказаться Клод. Ответы приходили одинаковые: «Граф де Монклер у нас не значится», «Нам ничего не известно», «Сожалеем, но ничем не можем помочь». Альберт сходил с ума от неизвестности.   Часть первая. Ожидание Дни тянулись бесконечной чередой. Альберт вставал, пил чай, который приносила миссис Брендон, шёл в библиотеку и садился за каталог. Руки делали работу механически — перебирали книги, делали пометки, раскладывали по полкам. Голова была занята другим. Где ты? Что с тобой? Почему не пишешь? Он часто заходил в спальню Клода. Садился на край кровати, гладил подушку, пахнущую его волосами — запах ещё держался, хотя становился всё слабее. Открывал шкаф, касался его одежды. Сюртук цвета ночного леса, рубашки с кружевными манжетами, домашний халат, в котором он сидел у камина. Всё было на месте. Кроме него самого. Миссис Брендон смотрела на него с тревогой. — Мистер Тронтон, вы бы поели хоть немного, — говорила она, ставя перед ним тарелку с супом. — Потом, — отвечал Альберт, не глядя. — Вы на себя не похожи стали. Исхудали вон как. Глаза ввалились. — Потом. Она вздыхала и уходила. Брендон молча приносил чай и уносил нетронутым. Дом жил своей жизнью — слуги ходили, пыль оседала, орхидеи в оранжерее цвели и увядали. Но для Альберта время остановилось. Он ждал. Только ждал.   Часть вторая. Письмо В то утро Альберт проснулся рано. Ему снился Клод — они сидели в дубовой роще, у замшелого валуна, вокруг цвели орхидеи. Клод улыбался своей тёплой, редкой улыбкой и гладил его по лицу. — Я вернусь, — говорил он. — Обещаю. — Когда? — спрашивал Альберт. — Скоро. Альберт проснулся с этим словом на губах. Сердце колотилось где-то в горле. Он сел в постели, оглядел пустую спальню — и понял, что сегодня что-то случится. Он не знал, откуда это чувство. Просто знал. — За завтраком он почти не притронулся к еде. Миссис Брендон вздыхала, но ничего не говорила. Брендон молча налил чай и вышел. В одиннадцать утра раздался стук в дверь. Альберт вздрогнул. Сердце пропустило удар. Брендон пошёл открывать. Альберт слышал приглушённые голоса в вестибюле, потом шаги — и Брендон появился в дверях библиотеки. Лицо у него было белое, как мел. В руках он держал большой конверт из плотной бумаги и маленький бархатный мешочек, перевязанный шёлковой лентой. — Мистер Тронтон, — сказал он глухо. — Вам. От адвокатов графа. Альберт вскочил. Ноги подкосились, пришлось схватиться за стол. — Давай, — выдохнул он. Брендон подошёл, протянул конверт и мешочек. Руки у него тоже дрожали. Альберт взял сначала мешочек. Развязал ленту, вытряхнул на ладонь содержимое. Кулон. Тот самый. Золотой колон с солнцем и луной, и в центре — синий лабрадорит, переливчатый, глубокий, живой. Альберт узнал бы его из тысячи. — Он не забыл, — прошептал он. — Он взял его с собой. А теперь... почему он вернул? Камень был холодным. Мёртвым. Никакого пульса, никакого тепла — просто камень, красивый, но безжизненный. Альберт сжал его в кулаке, прижал к груди. — Почему? — спросил он у пустоты. — Зачем ты прислал это? Ответа не было. Он положил кулон на стол и взял конверт. Руки дрожали так сильно, что он едва не порвал бумагу. Внутри было несколько листов. Завещание. Официальный документ, удостоверяющий, что Клод Моррис де Монклер, граф, оставляет всё своё имущество — дом, земли, коллекции, капиталы — Альберту Тронтону, библиотекарю. И отдельный лист — свидетельство о смерти. «Клод Моррис де Монклер, граф, скончался 12 апреля 1877 года в клинике города Лозанна, Швейцария, от сердечной недостаточности. Тело кремировано, прах развеян над Женевским озером согласно последней воле усопшего». Альберт перечитал это три раза. Потом в четвёртый. Потом уронил лист на пол. — Нет, — сказал он. — Нет. Этого не может быть. — Мистер Тронтон... — начал Брендон. — Он не любил воду! — закричал Альберт. — Он ненавидел море! Он боялся воды! Он говорил, что хочет лежать в дубовой роще, под валуном, с орхидеями! Почему прах развеян над озером? Почему? Брендон молчал. Что он мог сказать? Альберт упал на колени. Из груди вырвался звук — не крик, не плач, а что-то среднее, звериное, страшное. — Клод, — завыл он. — Клод, вернись. Клод, пожалуйста. Я не могу без тебя. Не могу. Миссис Брендон вбежала на крик, увидела его на полу, увидела бумаги — и заплакала сама, закрывая лицо фартуком. Брендон стоял у двери, сжимая трость побелевшими пальцами, и смотрел в пол. А кулон лежал на столе — холодный, молчаливый, безжизненный. Камень ничего не говорил.   Часть третья. Письмо Клода Только через час, когда Альберт немного пришёл в себя, он заметил, что в конверте был ещё один лист. Сложенный отдельно, не такой, как официальные бумаги. Почерк Клода. Альберт развернул его дрожащими руками. «Мой дорогой Альберт, Если вы читаете это, значит, меня больше нет. Не вините себя — вы дали мне больше жизни, чем я мог мечтать. Каждый миг с вами был бесценен. Каждое прикосновение. Каждое слово. Я пытался найти способ остаться. Простите, что не сказал вам — боялся, что будете отговаривать, и был прав. Вы бы отговаривали. А я должен был попытаться. Кулон — это якорь. Если у Морланда получится, часть меня останется в камне. Если нет — просто знайте: я люблю вас. Всегда любил. И буду любить даже после смерти. Я оставляю вам всё. Дом, книги, бабочек, орхидеи. Это теперь ваше. Но главное — я оставляю вам свою любовь. Она никуда не денется, даже если меня не станет. Берегите себя. Живите. Дышите. Смотрите на осень. И приходите иногда к валуну в дубовой роще — я буду там. Ваш навсегда, Клод». Альберт перечитал письмо раз, другой, третий. Потом поднял глаза. — Морланд, — сказал он вслух. — Доктор Генри Морланд. Он вскочил, бросился к столу Клода в кабинете. Перерыл все ящики, все бумаги. И нашёл. Визитная карточка. «Доктор Генри Морланд. Клиника трансперсональной психологии. Деревня Плакли, графство Кент». И рядом — черновик письма, которое Клод так и не отправил или отправил, но копию оставил: «Доктору Морланду. Я согласен. Напишите, когда и куда приехать. И пожалуйста — никому ни слова. Это должно остаться тайной, особенно от лица А.Т. Он не поймёт. А я не могу без него. К.М.» Альберт сжал бумагу в кулаке. — Плакли, — прошептал он. — Не Швейцария. Плакли. Он посмотрел на кулон, всё ещё лежащий на столе в библиотеке. Подошёл, взял его в руки. Камень был холодным, мёртвым. Но Альберт всё равно надел цепочку на шею. — Завтра, — сказал он. — Завтра я поеду туда. А сегодня... сегодня я не могу.   Часть четвёртая. Ночь Весь день Альберт ходил по дому как тень. Он заходил в комнаты, где они были счастливы. В оранжерею, где Клод показывал ему орхидеи. В музыкальную комнату, где Клод играл Шопена. В библиотеку, где они сидели у камина, прижавшись друг к другу. К вечеру он поднялся в спальню Клода. Здесь было темно. Шторы задёрнуты, свечи не горели. Альберт не зажигал света — ему казалось, что в темноте Клод ближе. Он лёг на кровать, на ту сторону, где обычно спал Клод. Прижался лицом к подушке, всё ещё хранящей слабый запах его волос. И заплакал — тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом. — Клод, — шептал он. — Клод, где ты? Почему ты оставил меня? Зачем ты уехал? Зачем? Слёзы текли по лицу, капали на подушку, смешивались с запахом, который с каждым днём становился всё слабее. — Я не могу без тебя, — шептал Альберт. — Не могу. Ты был всем. Воздухом. Светом. Смыслом. Он не заметил, как задремал. Слёзы высохли на щеках, дыхание выровнялось, тело обмякло в изнеможении. Кулон на его груди лежал спокойно — холодный камень, ничего не говорящий, ничего не чувствующий. Но в глубине лабрадорита, в самой его сердцевине, теплилась искра. Искра, вырванная в агонии. Искра, которая не была душой — только её криком, только её болью, только её любовью. Она ждала.   Часть пятая. Видение Альберт открыл глаза. Он стоял посреди странной комнаты. Круглой, как театр. В центре — металлический стол. Над ним — страшная конструкция с трубками и сверлом. И на столе — Клод. Голый. Привязанный ремнями. Бледный, как смерть. С глазами, полными ужаса. — Альби, — позвал он. Голос был слабым, далёким, будто из-под толщи воды. — Альби, помоги. Альберт рванулся к нему — и не смог сдвинуться с места. Его ноги будто приросли к полу. — Клод! — закричал он. — Клод, я здесь! Но Клод не слышал. Клод смотрел сквозь него, куда-то в пустоту, и звал: — Альберт... Альби, прости меня... я не должен был... я обманул тебя... Сверло зажужжало. Альберт видел, как металл коснулся затылка Клода. Как вошёл в кожу. Как хрустнула кость. Клод закричал. Этот крик разорвал воздух — и сердце Альберта. Крик боли, ужаса, отчаяния. И среди этого крика — имя: — Альберт! Кровь хлынула из носа Клода, заливая лицо, грудь, капая на холодный металл стола. Тело выгнулось в конвульсиях, ремни впились в кожу. — Прости... — прохрипел Клод. — Я люблю тебя... я всегда... всегда... Глаза его остановились. Мёртвые янтарные глаза смотрели в пустоту. А потом Альберт почувствовал боль. Она пришла откуда-то изнутри — не его боль, чужая, но такая острая, такая невыносимая, что он закричал вместе с Клодом. Холод металла под спиной. Давление в затылке. Хруст собственных костей. И бесконечное, чёрное падение в пустоту. — Альберт! Альберт проснулся с криком. Он сидел на кровати Клода, весь мокрый от пота, с бешено колотящимся сердцем. В ушах всё ещё звучал этот крик — его имя, произнесённое голосом любимого человека в последнюю секунду жизни. — Клод, — прошептал он. Кулон на его груди пульсировал. Сильно. Горячо. Отчаянно. Камень, который весь день был мёртвым, теперь бился, как живое сердце. И в его глубине, в синем мерцании лабрадорита, Альберт увидел — или ему показалось? — лицо Клода. Искажённое болью, залитое кровью, но любящее. — Альби, — прошептал голос у него в голове. — Я здесь. Я в камне. Я ждал тебя. Альберт прижал кулон к груди обеими руками. — Я слышу тебя, — сказал он. — Я слышу, Клод. Кулон пульсировал в такт его сердцу — одному живому, одному мёртвому, но теперь соединённым навеки. — Я найду тебя, — пообещал Альберт. — Я найду твоё тело. Я привезу тебя домой. Ты будешь лежать под дубами, с орхидеями, как хотел. В ответ — слабая, едва уловимая вспышка тепла. Согласие. Благодарность. Любовь. — А теперь отдыхай, — прошептал Альберт, гладя камень пальцами. — Завтра мы поедем домой. Оба. Он лёг обратно на подушку Клода, прижимая кулон к губам. И впервые за два месяца заснул спокойно. Потому что знал: Клод рядом. В камне. В его сердце. Навсегда.   Часть шестая. Утро Утром Альберт проснулся рано. Кулон на его груди был тёплым — не горячим, как ночью, но живым. Пульсировал слабо, ровно, успокаивающе. — Доброе утро, — сказал Альберт, касаясь камня. — Мы едем домой. Он встал, умылся, оделся. Спустился вниз, где Брендон и миссис Брендон уже ждали его с завтраком. — Я еду в Плакли, — сказал он. — Сегодня. Сейчас. — Мы поедем с вами, — сказал Брендон. — Нет. Это я должен сделать один. — Альберт посмотрел на них. — Я привезу его домой. Обещаю. Он вышел на крыльцо. Утреннее солнце золотило верхушки деревьев, птицы пели, воздух был свеж и прозрачен. Альберт коснулся кулона. — Ты чувствуешь? — спросил он. — Весна. Ты любил весну. Кулон ответил слабым теплом. — Мы скоро будем дома, — сказал Альберт. — Оба. И пошёл к экипажу, который уже ждал его, чтобы отвезти на станцию. Впереди была дорога. Впереди была правда. Впереди была могила, из которой он выкопает своего любимого, чтобы похоронить его достойно — под дубами, с орхидеями, как он хотел. Кулон на его груди пульсировал ровно, спокойно, благодарно. Искра Клода знала: Альберт идёт за ним. И ничто их больше не разлучит. —