Там, где Нас нет

Глава 18. Кости Июнь 1877. Плакли — Лунный Туман Поезд прибыл в Плакли в полдень. Альберт вышел на маленькую станцию, единственный пассажир, и долго стоял на пустом перроне, вглядываясь в силуэты домов на холме. День был серым, небо затянуто тучами, воздух тяжёлый, влажный — будто сама природа готовилась к тому, что должно было случиться. Кулон на его груди пульсировал — сильно, нервно, отчаянно. Искра Клода чувствовала близость. Чувствовала то место, где её тело бросили в землю, как ненужную вещь. — Я здесь, — прошептал Альберт, прижимая руку к камню. — Я здесь, милый. Я найду тебя. Он пошёл в деревню.   Часть первая. Плакли Деревня встретила его настороженной тишиной. Дома жались друг к другу, почерневшие от времени, с покосившимися крышами и заколоченными окнами. Улицы были пусты — только старая собака спала у забора, да курицы копошились в пыли. Альберт шёл по главной улице, и каждый его шаг отдавался эхом от стен. Он чувствовал на себе взгляды — из-за занавесок, из щелей в ставнях, из тёмных проёмов дверей. Здесь не любили чужаков. А уж таких, как он — с горящими глазами, с побелевшим лицом, с рукой, прижатой к груди, где под рубашкой пульсировал синий камень — таких боялись. У церкви он остановился. Старуха в чёрном сидела на той же скамье, что и в видении Клода. Слепая, с мутными глазами, устремившимися в пустоту. Но когда Альберт приблизился, она повернула голову точно в его сторону. — Ты пришёл, — сказала она. Не спросила — утвердила. — Вы знали? — голос Альберта сел, пришлось откашляться. — Я всё знаю про эту деревню. — Старуха поманила его пальцем. — Сядь. Послушай. Альберт сел рядом. От старухи пахло ладаном, старостью и ещё чем-то горьким, неуловимым. — Тот красивый мальчик, что был здесь весной, — начала она. — С янтарными глазами. Худой, бледный, с тростью. Я говорила ему — не ходи. Не ходи к Морланду. Не слушал. — Он хотел остаться, — тихо сказал Альберт. — Ради меня. — Знаю. Они все хотят остаться ради кого-то. — Старуха вздохнула. — А остаются здесь. В земле. За лесом. Кулон на груди Альберта вспыхнул — резко, больно, будто подтверждая её слова. — Где? — спросил Альберт. — Где его могила? — Иди за церковь, потом прямо, до леса. Там поляна. Они закапывают их там, без крестов, без имён. — Она помолчала. — Но ты найдёшь. Твой камень покажет. Альберт встал. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — старуха перекрестила его слепой рукой. — Ступай. И да хранит тебя Бог. Ему эти души теперь молиться некому, кроме таких, как ты.   Часть вторая. Лес Альберт пошёл за церковь, мимо старых могил с покосившимися крестами, мимо часовни, где горела одна-единственная свеча. За кладбищем начинался лес — тёмный, густой, с низко нависающими ветвями, будто специально посаженный, чтобы скрывать чужие тайны. Кулон вёл его. Каждый раз, когда Альберт сбивался с пути, камень пульсировал слабее. Когда шёл правильно — сильнее. Иногда в голове всплывали образы — деревья, которые видел Клод, тропинка, по которой он шёл, кусок неба над головой. Искра показывала дорогу. — Я иду, — шептал Альберт, продираясь сквозь кусты. — Я иду, милый. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые царапины. Ноги вязли в сырой земле. Где-то далеко кричала птица — или это был не птичий крик, а что-то другое, страшное, звериное. Альберт не останавливался. Он шёл, пока лес не расступился, открывая небольшую поляну.   Часть третья. Поляна Земля здесь была чёрной, выжженной, будто по ней прошёлся огонь. Ни травы, ни цветов — только голая, мёртвая почва. И посреди поляны — свежий холмик, прикрытый ветками. Кулон на груди Альберта зашёлся в такой отчаянной пульсации, что на мгновение потемнело в глазах. Боль — чужая, ледяная, невыносимая — хлынула в грудь, перехватила дыхание. — Я знаю, — прошептал Альберт, падая на колени. — Я знаю, милый. Я здесь. Он разгрёб ветки и начал рыть. Земля была сырой, тяжёлой, липла к рукам, забивалась под ногти. Альберт рыл руками — лопаты у него не было, да он и не мог ждать, не мог тратить время на то, чтобы искать инструмент. Каждая секунда, проведённая Клодом в этой чужой, проклятой земле, была невыносима. Он рыл и рыл, не чувствуя боли, не замечая, как сдирает кожу в кровь. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью, но он не останавливался. — Я заберу тебя, — бормотал он. — Я заберу тебя домой. Ты будешь лежать там, где хотел. Под дубами. С орхидеями. Я обещал тебе. Пальцы упёрлись во что-то твёрдое. Дерево. Грубо сколоченный ящик. Альберт разгрёб землю вокруг, откинул крышку — и замер. Внутри были кости. Они лежали беспорядочной грудой — длинные, тонкие, хрупкие. Позвонки, рёбра, кости рук и ног. И отдельно — череп, повёрнутый пустыми глазницами к небу, которого не видел. Мясо исчезло. Сгнило, растворилось в земле за два месяца. Осталось только то, что не подвластно тлению — костяной остов того, кто был Клодом. Того, кого Альберт любил больше жизни. Альберт смотрел на эти кости и не мог двинуться. — Клод, — прошептал он. — Клод, что они с тобой сделали? Кулон на его груди пульсировал — сильно, отчаянно, будто кричал: «Это я! Это моё тело! Забери меня отсюда!» Альберт протянул руку и коснулся черепа. Гладкий, холодный, безжизненный. Там, где когда-то были янтарные глаза, — пустота. Там, где когда-то были губы, улыбающиеся ему, — оскал зубов. И вдруг его прорвало. Он закричал. Это был не крик — это был вой, звериный, страшный, вырывающийся из самой глубины души. Он схватил череп обеими руками, прижал к груди, зарыдал — навзрыд, как ребёнок, как безумец, как человек, потерявший всё. — Клод! Клод, прости меня! Я не уберёг тебя! Я должен был остановить! Я должен был догадаться! Прости меня, прости, прости! Он раскачивался над ящиком, прижимая к себе череп любимого, и слёзы его капали на гладкую кость, омывая её, прощаясь, любя. Кулон пульсировал в такт его сердцу — одному живому, одному мёртвому, но теперь соединённым навеки. Искра Клода чувствовала его боль. Чувствовала его любовь. Чувствовала, что её забирают из проклятого места. — Я забираю тебя, — шептал Альберт сквозь рыдания. — Я забираю тебя домой, мой мальчик. Каждую косточку. Каждую частичку. Ты больше никогда не будешь один.   Часть четвёртая. Собирание Альберт вытер лицо рукавом, глубоко вздохнул и начал собирать кости. Он делал это с благоговением, с какой-то страшной, торжественной нежностью. Каждую косточку он брал в руки, очищал от земли, гладил пальцем, будто прощался — или здоровался. — Это позвонок, — шептал он. — Ты сидел в кресле, я гладил тебя по спине и чувствовал каждый из них. — Это ребро. Я целовал тебя здесь, помнишь? Ты смеялся и говорил, что щекотно. — Это кисть. Твои пальцы, такие тонкие, такие красивые. Ты перелистывал страницы, играл Шопена, гладил меня по лицу. — Это бедро. Длинное, изящное. Ты стеснялся своей худобы, а я любил каждую линию. Он собирал кости одну за другой, укладывая их в мешок, который предусмотрительно взял с собой. Позвонки, рёбра, кости рук и ног. И наконец — череп. Альберт взял его в ладони, поднёс к лицу. Пустые глазницы смотрели на него. Череп улыбался своей страшной, костяной улыбкой. — Ты здесь, — прошептал Альберт. — Ты всё ещё здесь. Он поцеловал череп в лоб — туда, где при жизни целовал Клода на ночь. Холод кости обжёг губы. Альберт убрал череп в мешок, последним, сверху. Затянул верёвку. — Поехали домой, милый, — сказал он.   Часть пятая. Обратная дорога Он нёс мешок на плече через лес. Мешок был тяжёлым — кости весили больше, чем казалось. Но Альберт не чувствовал тяжести. Он нёс свою ношу бережно, прижимая к себе, закрывая от веток и дождя, который вдруг начал накрапывать с неба. Иногда он останавливался перевести дух. Тогда он садился прямо на землю, ставил мешок рядом и гладил его через ткань. — Скоро будем дома, — шептал он. — Скоро. Кулон пульсировал — ровно, спокойно, убаюкивающе. Искра Клода чувствовала, что её забирают домой. Чувствовала любовь, которая вела Альберта сквозь лес. Чувствовала, что возвращается. — В деревне их увидели. Альберт шёл по главной улице с мешком на плече, и люди выходили из домов, смотрели, крестились, шептались. Они знали, что в таких мешках уносят то, что остаётся от людей после Морланда. Кто-то плакал. Кто-то отворачивался. Кто-то, наоборот, подходил ближе, чтобы рассмотреть лицо чужaka, который приехал забирать своего мёртвого. Альберт никого не видел. Он смотрел только вперёд, туда, где за домами виднелась станция. Нёс свою ношу и шептал: — Скоро, милый. Скоро поедем домой. На станции кондуктор, увидев его, побледнел и перекрестился. — Господи Иисусе... — выдохнул он. — Мне нужно купе, — сказал Альберт. Голос его звучал ровно, спокойно, страшно. — Отдельное. Я заплачу. Кондуктор только кивнул и побежал открывать дверь.   Часть шестая. Поезд Всю дорогу Альберт держал мешок на коленях. Он не выпускал его ни на минуту. Гладил через ткань, шептал, иногда подносил к губам и целовал то место, где угадывался череп. — Я здесь, — говорил он. — Я с тобой. Мы едем домой. Кулон пульсировал ровно, спокойно. Иногда в голове всплывали образы — не страшные, как в ту ночь, а тёплые, светлые. Дубовая роща. Валун. Орхидеи. И лицо Альберта, каким его видел Клод — любящее, преданное, вечное. — Ты показываешь мне? — спрашивал Альберт. — Ты хочешь, чтобы я помнил? Пульсация становилась чуть сильнее — да. — Я помню, — отвечал Альберт. — Я помню всё. Каждую минуту. Каждое слово. Он прижимал мешок к груди и закрывал глаза. За окном проплывали поля, деревни, леса. Поезд нёс их домой.   Часть седьмая. Лунный Туман В «Лунный Туман» они приехали ночью. Брендон открыл дверь и замер, увидев Альберта с мешком на плече. За его спиной ахнула миссис Брендон, закрывая лицо фартуком. — Мистер Тронтон... — начал Брендон. — Я привёз его домой, — сказал Альберт. — Как обещал. Он прошёл мимо них, через вестибюль, через гостиную, через стеклянную дверь в сад. Ноги сами несли его к дубовой роще, к замшелому валуну, где они сидели вдвоём, где Клод говорил о смерти и орхидеях. Здесь было тихо. Луна освещала поляну, делая траву серебряной. Где-то ухал филин. Альберт опустился на колени у валуна. Поставил мешок рядом, развязал верёвку. — Здесь, — сказал он. — Ты хотел здесь. Он начал рыть могилу. На этот раз у него была лопата — Брендон принёс, молча поставил рядом и отошёл в сторону, не мешая. Альберт копал долго, до рассвета. Земля была мягкой, податливой, будто сама принимала его ношу. К утру могила была готова. Альберт достал из мешка кости одну за другой. Укладывал их в землю с той же бережностью, с какой собирал. Позвонки, рёбра, кости рук и ног — всё на свои места, как в анатомическом театре, как в последнем прощании. Последним он достал череп. Долго держал в руках, гладил пальцем гладкую кость, всматривался в пустые глазницы. — Ты был красив, — прошептал он. — Ты всегда будешь красив для меня. Он поцеловал череп в лоб — в последний раз. И опустил в могилу. — Когда все кости были уложены, Альберт засыпал могилу землёй — горсть за горстью, медленно, прощаясь с каждым комком. Когда холмик сравнялся с землёй, он утрамбовал его ладонями и посадил сверху дикие орхидеи — те самые, что росли у фамильного склепа. Миссис Брендон принесла их заранее, узнав, для чего они нужны. — Теперь ты здесь, — сказал Альберт, глядя на свежую могилу. — Ты дома, Клод. Он стоял на коленях у валуна, и солнце вставало над дубовой рощей, золотя верхушки деревьев. Где-то запела птица. Кулон на его груди пульсировал — ровно, спокойно, счастливо. Искра Клода была дома.   Часть восьмая. Первое утро Альберт не уходил от могилы до самого вечера. Он сидел у валуна, прислонившись спиной к замшелому камню, и говорил. Говорил с Клодом, как будто тот мог слышать. — Миссис Брендон вчера испекла пирог с яблоками. Ты бы посмеялся — она положила столько корицы, что есть невозможно. Но я ем, потому что она старается. — Брендон молчит больше обычного. Я знаю, он скучает по тебе. Вы были вместе столько лет. — В библиотеке я разобрал ещё два шкафа. Нашёл твоего любимого Бодлера с твоими пометками. Ты писал на полях: «Это про нас». Я долго смотрел и не мог понять — а потом вспомнил тот вечер, когда ты читал мне вслух. — Я скучаю, Клод. Очень скучаю. Но теперь, когда ты здесь, под этими дубами, с этими цветами... мне легче. Кулон пульсировал в ответ — слабо, тепло, любяще. — Ты слышишь меня? — спрашивал Альберт. Пульсация становилась чуть сильнее — да. — Ты со мной? Да. — Навсегда? Да. Альберт улыбнулся сквозь слёзы. — Тогда всё хорошо, — сказал он. — Всё хорошо, милый. — Вечером, когда солнце село и луна поднялась над рощей, Альберт поднялся и пошёл в дом. У дверей его ждала миссис Брендон с горячим ужином. — Мистер Тронтон, вы должны поесть, — сказала она. — Граф бы хотел, чтобы вы берегли себя. Альберт посмотрел на неё. Потом на свои руки — грязные, в ссадинах, с запёкшейся кровью под ногтями. — Вы правы, — сказал он. — Он бы хотел. Он поел. Впервые за два месяца — по-настоящему, не через силу. Потом поднялся в спальню — их спальню, которая теперь была только его. Лёг на постель, прижимая кулон к груди. — Спокойной ночи, Клод, — прошептал он. Кулон ответил теплом. И Альберт впервые за долгие месяцы заснул без кошмаров. Потому что знал: Клод рядом. В камне. В дубовой роще. В его сердце. Навсегда. —