Попутчики

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

29 сентября 1953 г.

— Его Святейшество сердечно передаёт своё отческое апостольское благословение Джозефу Р. Маккарти и Джин Керр по поводу их бракосочетания. Как только священник закончил читать официальное папское поздравление сенатору Маккарти и его невесте — кульминационный момент церемонии — восторженный гул толпы перешёл в аплодисменты. Секундой позже органист взял первую ноту заключительного гимна, и прихожане вскочили на ноги, чтобы поприветствовать идущих по проходу молодожёнов. Джо и Джин — почему-то в данный момент Тим не мог в своих мыслях называть их иначе — повернулись спиной к огромной мозаике за алтарём и зашагали к двери собора. Стоявший у дальней стены Тим мог лишь вообразить улыбки на лицах четы Маккарти, пока те не приблизились к выходу. Он поглазел на мощные красные с белым мраморные колонны, по которым как будто текла кровь, и опустил четвертак в ящик для подношений: уходя из дома утром, он взял в комоде лишнюю монету, забыв, что сбора пожертвований не будет, даже если по случаю свадьбы состоится полноценная месса. Он насчитал двадцать четыре окна в куполе собора и записал это число по методу Палмера[1] на странице своего блокнота, где уже были следующие заметки:                   Миссис Никсон рядом с Даллесом (Алленом, ЦРУ не Госдеп)                   Джек Демпси! (РАССКАЗАТЬ ПАПЕ)[2]                   Уилбур Джонсон — друг семьи (Керр), привёл невесту в церковь                   Рой Коэн — советник комитета МакК., один из шаферов Как только жених и невеста вышли за дверь, Тим поспешил покинуть собор через боковой выход, опередив большую часть толпы. На церковной лестнице он должен был вручить свои заметки помощнице мисс Биэл. О свадебной церемонии планировали написать в сегодняшнем дневном выпуске, но освещение приёма придётся отложить до завтра. Ему не нужно будет передавать новые записи до конца рабочего дня. Найдя местечко позади других репортёров, Тим попытался почувствовать себя одним из них, но понимал, что не вписывается, не дотягивает до их уровня. Все эти журналисты, казалось, обладали самой полной информацией, и ни один из них не собирался хотя бы на день притушить свою неприязнь к Маккарти. Отсутствие на свадьбе Эйзенхауэра — президент заявил, что не успевает из-за визита панамского лидера — стало предметом нескольких ехидных шуток, а затем репортёры притихли, чтобы выслушать комментарий Никсона, ненадолго остановившегося перед ними, прежде чем продолжить спуск по лестнице. — Прекрасная церемония, — заявил вице-президент, произнося каждое слово медленно, чтобы карандаши успевали конкурировать с микрофонами. — Невеста была восхитительна, но я ни разу не встречал некрасивых невест! Он сверкнул улыбкой и быстро сопроводил миссис Никсон к автомобилю. — Он только что оскорбил жену Джо? — удивился мужчина из «Балтимор Сан». Тиму тоже показалось, что с вымученным замечанием Никсона что-то было неладно, отчасти из-за витавшей над церковной лестницей неловкости. — Поцелуй её, Джо! — кричали стоящие на тротуаре люди. Но сенатор их не слушал, а на его лице сменилось множество странных выражений. Секунд десять он напоминал одного из ирландских дядюшек Тима, с улыбкой готового запеть, но затем по его глазам и губам пробегала угрюмая тень, и Маккарти превращался в мрачного, чем-то обеспокоенного зрителя на собственном бракосочетании. — Он как будто приготовился налаживать дипконтакты, — заявил один из репортёров, указывая на серые полосатые брюки под длинным сюртуком Маккарти[3]. — А вы знали, что этот Торквемада[4] заставил её обратиться в католичество? — спросил его коллега. — Девушка была пресвитерианкой. Тим всматривался в лица людей из толпы, заполнившей целый квартал по Род-Айленд-авеню. Большинство составляли женщины, а общее настроение было радостным, но время от времени он замечал брошенные на жениха злобные взгляды, исполненные то ли абстрактной, то ли глубоко личной неприязни. Эти сердитые физиономии лишь усиливали ощущение сумбурности всего мероприятия. Передав свои заметки, Тим пробежал два квартала до клуба «Вашингтон» на Дюпон-Сёркл, где ожидающие приёма гости изнывали от жары на тротуаре рядом с очередной толпой праздных зевак. Лишь через двадцать минут он попал внутрь величественного старинного здания и сразу принялся строчить в блокнот о белых хризантемах и оранжевых кубиках льда в чаше с безалкогольным пуншем, а затем подобрался как можно ближе к очереди поздравляющих. Будь Тим капельку напористее и, естественно, повыше ростом, он занял бы место для обзора получше, но даже с этого небольшого расстояния ему удавалось расслышать основную часть того, что говорили политики своими натренированными, громкими голосами. Сенатор Хикенлупер, узнанный им по Справочнику Конгресса, пришёл с дочерью Тедди Рузвельта, миссис Лонгворт, и конгрессменом Бентли от Мичигана — установить личность последнего помог репортёр из «Детройт Ньюз». Между заметками Тим снова мельком увидел Маккарти, который, как он подозревал (по опыту долгих наблюдений за своими родственниками мужского пола), уже умудрился раздобыть себе чего-то более бодрящего, чем пунш. Но даже напиток не помог ему избавиться от тиков, лишь ускорил их. — Пришлось довольствоваться таким нарядом! — воскликнул Джозеф П. Кеннеди, теребя лацканы своего тёмного делового костюма. — Мой парадный сюртук ещё не вернули из химчистки! Все кругом рассмеялись, уловив намёк на состоявшуюся менее трёх недель назад свадьбу его младшего сына Джека с мисс Бувье, фотографом из «Таймс-Геральд»[5]. Сенатора Кеннеди сегодня утром здесь, возможно, и не было, но его братья и сестра стояли прямо за спиной отца. Тим трудился до пяти минут третьего, пока невеста с энтузиазмом не швырнула свой букет в толпу. — Возьму эту девчонку к себе в команду, пусть только попросит! — взревел кто-то, и молодожёны отбыли на чёрном лимузине, а вовсе не на красном кадиллаке, который, судя по слухам, стал свадебным подарком от техасских сторонников сенатора. Вернувшись на Дюпон-Сёркл, Тим почувствовал, что вспотел в своём синем костюме. Сжатый в ладони блокнот тоже был влажным; но, слава богу, все записи велись шариковой ручкой! Взглянув на первую страницу, Тим понял, что запутается в собственных сокращениях, если не перепишет всё начисто прямо сейчас. Поэтому он купил бутылку молока и устроился среди приверженцев поздних обедов и любителей позагорать на одной из скамеек с западной стороны кругового перекрёстка. Через покрытую травой лужайку до него доносился смех расходящихся после свадьбы и прощающихся друг с другом гостей. Тим закончил с расшифровкой первой страницы и вдруг заметил рядом тень: кто-то тоже захотел присесть. Как можно быстрее он убрал со скамьи молоко, салфетку и два оторванных блокнотных листа. — Простите меня, — сказал он, не успев даже поднять взгляд. — За что? За всё, подумал Тим, вскинув голову и увидев нависающего над ним статного молодого человека. Глядя на пиджак, накинутый на его широкие плечи, и на матово блестящую каплю пота во впадине на шее, чуть выше ослабленного галстука, Тим захотел сказать: За то, что я не такой, как вы. За то, что у вас нет другой компании на этой скамейке. — Можно? — спросил мужчина. — Конечно, — наконец выдавил из себя Тим. — Разве у тебя нет кабинета? Тим рассмеялся. — У меня даже работы не будет после этой пятницы. А дальше всё выплеснулось само, нервно, самоуничижительно и торопливо: выпуск из Фордхэма, приезд сюда в июне, проведённое за перепиской чужих статей лето, надежда на работу в Конгрессе, возможность освещать свадьбу Маккарти. Осознав, что костюм мужчины был так же хорош, как и его телосложение, Тим поинтересовался: — Вы тоже там присутствовали, верно? Очевидно, самый глупый вопрос, который он мог задать. Если бы этот мужчина был в клубе «Вашингтон» или даже в соборе, Тим непременно бы его заметил. — Нет, — ответил тот, указывая в сторону Нью-Гэмпшир-авеню. — Я обедал со своим дядей в клубе «Гарвард». Тим кивнул. — И кто же был там из Госдепа? — полюбопытствовал мужчина. — Давай-ка, назови мне их имена, как сказал бы наш жених[6]. Тим принялся листать страницы блокнота так же беспрекословно, как если бы действительно сидел на месте свидетеля. В поисках нужных имён он пошутил над собственными школьными каракулями, будучи уверенным, что у его собеседника непременно взрослый, мужественный почерк. — Аккуратный почерк базарного писца, — нервно процитировал он «1984». — Поехали. Миссис Даллес. И миссис Уолтер Беддел Смит, супруга замминистра. Испанский посол? Не считается. Гарольд Стассен? Секретарь по иностранным вопросам при президенте? Но это не совсем Госдепартамент, думаю. Вы там работаете? — Да. А также бываю в Конгрессе раз в неделю-другую. И сегодня мне следует прийти туда после половины четвёртого. Кстати, — сказал он, взяв у Тима блокнот и пролистав его до первой страницы, — в фамилии Роя Кона нет буквы «э». — Век живи, век учись, — выдохнул Тим и послушно внёс исправление. — Спасибо. — Пойдём. Мы можем прогуляться немного и сесть на трамвай на Пенсильвания-авеню. Он довезёт нас обоих, куда нужно. Тим принялся собираться так быстро, что мужчине пришлось его притормозить: — Допивай своё молоко. У нас есть время. Сделав два последних глотка, Тим посмотрел на идеального человека рядом и понадеялся, что тот не станет затягивать свой галстук. — Ладно, теперь в путь, — сказал мужчина, когда Тим бросил пустую молочную бутылку в урну. Только поравнявшись с красивым незнакомцем, он заметил, что скамья справа от той, где они сидели, всё это время пустовала. Пересекая Дюпон-Сёркл по направлению к Коннектикут-авеню и зная Тима каких-то десять минут, мужчина, который был гораздо выше ростом, заметил: — А ты казался таким разговорчивым. Взбудораженный этим поддразниванием Тим со смехом ответил: — Я и правда слишком много болтаю. — Вовсе нет, — сказал мужчина и на секунду легонько, ласково положил руку на затылок и шею Тима. Это прикосновение заставило его онеметь, превратив, пожалуй, в единственного человека в Соединённых Штатах, который не смог бы подобрать слов для разговора о Маккарти. Шагая рядом с ним, мужчина нарушил молчание: — Могу я задать личный вопрос? — Конечно. — Пить молоко — это у тебя привычка такая? — Вроде того. Думаю, родители всегда надеялись, что оно поможет мне стать выше. Я смог дорасти до своих нынешних ста семидесяти сантиметров лишь в семнадцать, и к этому времени, думаю, просто успел полюбить молоко. Мужчина кивнул. — А это когда? — Обычно вечером. Два-три стакана. Маленьких. — Нет, глупенький. Как давно ты носишь это? — он постучал пальцем по правой дужке очков Тима. — А! Они у меня с незапамятных времён. Кажется, мне было восемь. Дальнозоркость. Я могу разглядеть дорожный знак за целый квартал, но с трудом печатаю и не различаю лиц вблизи. В очках он чётко видел выражение лица мужчины, хотя и не понимал, что оно означает. Снисходительную жалость? Или проблеск настоящего интереса к его рассказу? Встревоженный тем, что собеседник предпочёл промолчать, Тим продолжил болтать за двоих. — На самом деле они не так уж плохи. Когда-то у меня были старые, с оправой из железной проволоки. А черепаховые я получил на третьем курсе колледжа. Они довольно броские, да? Глядя в серо-голубые глаза мужчины, Тим без сомнений мог сказать, что тот никогда не носил корректирующих линз. Внезапно собственные очки стали ощущаться как протез. Они дошли до угла, где находилась остановка трамвая. Мужчина бережно снял с него очки. — Сколько пальцев ты видишь? — спросил он, показывая три буквально в паре сантиметров от глаз Тима. — Три, — ответил тот, едва в состоянии их различить. — Ну вот. Ты исцелён, — объявил мужчина, складывая и засовывая очки в верхний карман его пиджака. — Да вы бунтарь, — сказал Тим с улыбкой, в то время как его сердце неистово колотилось в груди. Он вытащил очки, снова их надел и увидел, что мужчина оценивающе его рассматривает. Тиму захотелось игриво пихнуть это божество локтем, и он подумал, что мог бы притвориться, будто вовсе не чувствует отчаянного желания просто прикоснуться к человеку, чьего имени даже не знает. Перед ними остановился трамвай. — Кстати, я Тимоти Лафлин. — Рад познакомиться с тобой, Тимоти Лафлин. Тиму хватило времени понять, что мужчина действительно этому рад, но затем двери трамвая открылись и случилось самое ужасное, что только можно было вообразить. Едва они вошли, как между ними вклинилось трое людей: две женщины и ребёнок. Стоя в проходе переполненного вагона и пытаясь выглянуть из-за толпы, Тим лишь ненадолго смог привлечь внимание своего случайного знакомого. Мужчина беспомощно пожал плечами и одарил его расслабленной улыбкой, как будто говоря: Увы, мне жаль, что судьба распорядилась так, а не иначе. Тим сошёл на своей остановке — ничего не поделаешь — как только трамвай распахнул двери перед зданием «Стар». С тротуара он помахал на прощание, не уверенный, что мужчина мог его видеть. Стоя в дверях редакции, он провожал взглядом трамвай, катившийся на восток, и в это мгновение уже знал, что даже если проживёт сотню лет, никогда не будет так сильно влюблён, как сейчас.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Метод Палмера — метод обучения чистописанию, разработанный и продвигаемый Остином Палмером в конце XIX — начале XX веков. Он был создан как упрощённый стиль метода Спенсера, основной стандартизированной системы почерка с 1840-х годов. Метод Палмера вскоре стал самой популярной системой письма в Соединённых Штатах. Представлял собой единую систему скорописи с ритмичными движениями. [2] Джек Демпси — американский профессиональный боксёр, киноактёр, чемпион мира в супертяжёлом весе. Отличался весьма самобытным атакующим стилем, сверхагрессивным даже по американским меркам. [3] Напоминаю, что серые брюки в полоску — типичная дневная одежда дипломатических сотрудников, особо рьяно подозреваемых в гомосексуальности. [4] Томас де Торквемада — основатель испанской инквизиции, первый великий инквизитор Испании. Был инициатором преследования мавров и евреев в Испании. [5] Речь идёт о свадьбе Джона Фицджеральда Кеннеди и Жаклин Бувье. После окончания университета Жаклин работала корреспондентом. Она должна была задавать остроумные вопросы случайным людям на улице и делать их снимки, которые печатались в газете рядом с избранными фрагментами интервью. В качестве корреспондента этой газеты Жаклин освещала коронацию британской королевы Елизаветы II. [6] Здесь Хоукинс намекает на проводимые комитетом Маккарти допросы подозреваемых в коммунистической деятельности, во время которых из людей пытались вытянуть имена «соучастников».