Попутчики

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

23 декабря 1953 г.

В пять минут седьмого по радио сообщили, что кардинал Спеллман, католический викарий вооружённых сил, отбыл в Корею, чтобы отслужить для солдат рождественскую мессу. На пластиковом столе рядом с миской хлопьев лежал свежий номер газеты «Зэ Нэйшн», который Тим заставлял себя читать вчера вечером. В короткой саркастической статье Кеннета Вудфорда о слушаниях под председательством Поттера говорилось, что «Голливудская десятка» могла бы прямо сейчас снять прекрасный трогательный фильм о форсированном марше на Тэджон, если бы им не запретили работать по профессии[1]. Услышав показания о зверствах северокорейцев, Тим сильнее, чем когда-либо, ощущал себя участником великой моральной битвы и всё чаще и чаще задавался вопросом, как Хоукинс, находившийся в самом её центре, мог избегать участия в ней с помощью легкомысленных либеральных изречений и шуточек, которые отпускал всякий раз, когда Тим хотел подвести его к важному разговору. Например, попытка обсудить стычку с Вудфордом закончилась тем, что Хоукинс лишь посоветовал ему: — Держись подальше от репортёров. Они одеваются ещё хуже, чем Маккарти. Тим открыл коробку с дешёвым галстуком, украшенным монограммой в виде крупной и броской буквы «Ф», который приобрёл на днях в магазине на Четырнадцатой улице. Он собирался сказать Хоукинсу, что «Ф» означает «Фарук», а не «Фуллер». Свергнутый египетский король[2] снова появился в газетах теперь, когда его безвкусное барахло собрались продать с аукциона, чтобы профинансировать строительство Асуанской плотины. А ещё был рисунок, закончить который Тим встал рано утром: Хоукинс в образе султана в окружении упавших ниц секретарей и послов, чистящих ему виноград или обмахивающих пальмовыми листьями. Тим собирался положить его в коробку вместе с галстуком. Он рисовал достаточно хорошо, чтобы некогда подумывать о поступлении в художественную школу, и вчера поздно вечером с огромным удовольствием воспроизводил черты Хоука на листе бумаги, хотя делать это пришлось по памяти, лишь мечтая о том, чтобы однажды заполучить фотографию. Он планировал подарить галстук до того, как Хоукинс уйдёт на работу, но понимал, что рискует, приезжая без предупреждения, а кроме того был уверен, что ничего не получит в ответ. И всё же Тим не мог уехать домой на Рождество, не увидев Хоукинса ещё раз. О покупке чего-то нормального даже речи не шло. Любой подарок, который выражал бы глубокие чувства, а не праздничное настроение, мог вызвать неодобрение Хоукинса. Таким образом, Тим сел в автобус до Фогги Боттом, переживая и из-за этого дурацкого галстука тоже. Проезжая по городу, где в эти ранние часы почти весь транспорт шёл навстречу, он подсчитывал, сколько времени у него осталось, чтобы добраться до квартиры Хоукинса, вручить ему подарок и вернуться в офис на Капитолий. Времени было меньше, чем хотелось бы, но даже несмотря на это, Тим вышел в нескольких кварталах от места назначения, на Площади Фаррагут, напротив Клуба армии и флота. Он любил ходить пешком вдоль по улице Ай, упиваясь своими тревогами и запоминая новые особенности района, где жил его возлюбленный. Вскоре он оказался у нужного дома и сумел проскользнуть за курьером, не позвонив в дверь. Тим надеялся удивить Хоукинса и застать его ещё в постели — в одних лишь полосатых пижамных штанах, но тот уже встал, оделся и даже повязал галстук. Он читал газету за кухонным столом и, казалось, не был ни рассержен, ни изумлён, увидев гостя у двери. Возможно ли, что он обрадовался? Он жестом пригласил Тима войти и указал на статью в газете. — Ты отправил домой рождественскую открытку, Скиппи? Даже Гай Бёрджесс[3] написал матери. Откуда — неизвестно, но он передал своей старенькой маме весточку, что всё ещё жив. — Я увижу маму завтра, когда поеду в Нью-Йорк. — А я сегодня вечером отправлюсь в Бар Харбор. Не особо тихая гавань, учитывая, что соберётся весь отцовский клан. К Новому году каждый из нас будет горько сожалеть, что не провёл эту неделю где-нибудь в тёплых широтах и с кем-нибудь другим. — Он нажал на маленькую педаль мусорного ведра и сгрёб туда остатки еды. — Стоило бы отправиться на Бермуды. С тобой. Его слова взбудоражили Тима вне всякой меры. Любому было понятно, что это всего лишь шутка, однако сам факт возникновения подобной идеи казался Тиму гораздо важнее. Хоукинс налил ему апельсинового сока, одновременно поглядывая в статью о Бёрджессе, советском шпионе из Британии. Скажи, что будешь скучать по мне, взмолился Тим про себя. Его мысли лихорадочно метались, и каждая была рискованнее предыдущей. Наконец он осмелился наклониться и поцеловать Хоукинса. — С Рождеством, Хоук. Вот, — робко сказал он, протягивая подарок. Хоукинс улыбнулся, отмечая форму коробки. — Ты наверное заметил, что я уже при галстуке. Он сел к столу. — Я должен открыть сейчас? — Можно и позже. Внезапно Тиму стало всё равно: его не пугал ни отказ, ни эти негласные протоколы, ни бесконечные просчёты риска. Он забрался к Хоукинсу на колени и начал целовать его лицо и шею с отчаянной жадностью, которую, как он всегда думал, скрывала темнота. — Эй, эй, — прошептал Хоукинс, делая вид, что пытается его оттолкнуть. — Мой личный малолетний преступник. Смотри, не вляпайся в то самое сенатское расследование. — Это я, — выдохнул Тим, продолжая целовать его и ослабляя галстук, который, вероятно, стоил раз в двадцать дороже лежащего в коробке. — Я твой хулиган, твой маленький бандит. — В комплекте с выкидным ножом, — сказал Хоукинс, чувствуя его возбуждение через хлопковые брюки. Минуту спустя они уже лежали на кровати, без рубашек, в расстёгнутых штанах. Тим заставил себя взглянуть на часы, хотя и знал, что с его неистовым пылом всё закончится слишком быстро. Вскоре его язык скользнул по тонкой линии волос на животе Хоукинса к резинке его белья. Пока Тим сосал, Хоукинс ерошил его волосы и тихо стонал, уже не в первый раз: — Ты самый лучший. Эта фраза всегда приводила Тима в восторг, даже если подразумеваемое ею соревнование скорее тревожило, чем вызывало гордость. Он хотел, чтобы Хоук кончил ему в рот, но вдруг почувствовал, что его тянут вверх, прямо к лицу его возлюбленного, который захотел его поцеловать — словно понимая, в утешении какого рода он нуждается. Когда их языки переплелись, Тим задрожал, пачкая живот и грудь Хоукинса. Несмотря на всю сокрушительную нежность этого поцелуя, следующий не мог быть более небрежным. — Время не ждёт, — бодро объявил Хоукинс, глядя на свой торс и осторожно отстраняя Тима. — И пора присоединиться к его течению[4]. Он встал, чтобы взять полотенце. Тим лежал в постели, едва смея дышать. Этот последний поцелуй вернул его с небес на землю и, вытеснив экстаз, погрузил в пучину самоуничижения. Он наблюдал, как Хоукинс вытирается и застёгивает рубашку перед зеркалом в ванной. Зная, что если отчаянным усилием воли не сдержит слёзы, то вот-вот расплачется, Тим схватил какой-то предмет с прикроватного столика. Ему захотелось крепко сжать в руке что-нибудь маленькое, чтобы отвлечься, — так забываешь о боли в одном месте, провоцируя новую в другом. Он понял, что это пара сцепленных вместе металлических запонок, лишь когда перестал стискивать их изо всех сил и разжал ладонь. Хоукинс вернулся и сел на край кровати. — Надень рубашку, — сказал он. Тим подчинился, а Хоукинс сходил за ножницами и отрезал белые пуговицы с его манжетов. Затем он сделал два небольших надреза по размеру петель и вдел в них запонки, которые заметил в руках Тима. Его молчаливые движения казались неким ритуалом. Были ли запонки ответным подарком, способом сказать: У меня не хватило времени на покупки? Следовало ли Тиму обидеться? Впрочем, не важно, ведь он хотел эти запонки. Они были доказательством, свидетельством их союза, более элегантной его демонстрацией, чем та бутылка молока, которую Хоук принёс с собой в один из вечеров, а Тим так и не выбросил. И всё же его терзала жуткая мысль: а что если запонки чужие? Что если они были просто забыты тут, подобно той паре галош? Тим представил себе, как незнакомец и Хоук рассмеялись, когда они звякнули о прикроватный столик перед очередным пьяным рассветом. И тут он заметил инициалы, выгравированные на серебре: ХФ. Хоукинс отпустил его запястья и посмотрел ему в глаза. И тут Тим понял: запонки стали наградой за то, что он не заплакал и не устроил сцену, пусть даже был на грани. Он прикоснулся к их прохладной поверхности, наслаждаясь ощущением чужого клейма и пытаясь оценить то небольшое количество безрассудства, которое понадобилось Хоукинсу для подобного подарка. Ношение этих запонок также требовало определённой смелости, например, что сказать, если кто-то прочитает инициалы? В голове Тима мелькнула та быстрая, маленькая ложь, которую подобные ему люди учатся сочинять по десять раз на дню. Это не настоящее серебро. Их подарила мне монахиня из Мэрикнолла, когда я сделал пожертвование. А буквы означают «Хранитель Фрэнсис»[5], в честь мученика отца Форда. — Я опаздываю, Скиппи. Хоукинс встал и пошёл к двери, оставив его одного.

—

Через пятнадцать минут Фуллер был на работе. На каждом столе в Бюро по связям с Конгрессом стояла бутылка кентуккийского бурбона — подарок от начальства. На промокашке Мэри Джонсон лежала также маленькая коробочка, не больше пяти сантиметров в ширину и высоту. Фуллер сразу же понял, что это кольцо от пивовара. — Он прокрался сюда около восьми пятнадцати, — сообщила ему Беверли Филлипс. — Странный способ сделать предложение, не думаете? Быть может, он хочет, чтобы мы подбодрили её и уговорили согласиться. — А мы так и поступим, — объявил Фуллер. — Не правда ли, мисс Лайтфут? Брак — это же такой великий институт? То, чем каждый должен насладиться? Мисс Лайтфут подняла глаза от пишущей машинки и одарила его короткой, вызывающей улыбкой, словно давая понять, что ей недолго осталось терпеть его присутствие: победа будет за ней. Фуллер увидел, что Мэри входит в офис, и смог задержать её у двери. Выведя её в коридор, он сообщил: — У тебя на столе подарок от идеального мужчины. — Я этого ждала, — ответила она, выглядя спокойной: ни расстроенной, ни особенно счастливой. — Ты же не позволишь ему забрать тебя отсюда, так ведь? Мэри смотрела прямо ему в лицо. — Мы уже разговариваем друг с другом? После субботней вечеринки они едва ли обменялись словом. — Можешь решить это в течение часа, — сказал Фуллер. — Меня всё равно не будет в офисе. Иду на свидание с мистером совершенство. Мэри выглядела озадаченной. — С Маклеодом. Вот уж действительно идеальный мужчина. — Ох, Фуллер. На её лице отразилось беспокойство. Они определённо уже разговаривали друг с другом. — Повестка пришла вчера, — пояснил он. — Мисс Лайтфут? — с отвращением спросила она. Он кивнул. — Я должен явиться в комнату М304. Уверен, твой друг Баумайстер знаком с её интерьером. — Мистер Мортон в курсе? — Начальник, как и муж, всё всегда узнаёт последним. Не думаю, что ему о чём-то сообщают заранее. Такой они представляют себе честность. Подъём на лифте и несколько десятков метров натёртого воском коридора привели Фуллера в М304, Бюро безопасности и консульских дел, название которого всегда казалось ему подходящим прикрытием для ЦРУ: маленькое издательство в Вене, магазинчик картин в Риме. Но в офисе, куда он зашёл, стены оказались того же цвета, что и в его собственном, только без перегородок. Секретаря, по-видимому, тоже не было. На небольшом столике между двумя стульями лежали «Руководство по расследованиям» и несколько мимеографированных[6] копий выступления Скотта Маклеода от 8 августа перед Американским легионом в Топике, Канзас: «Я попытался очень прямо и честно поднять вопрос о сексуальных извращениях — практике содомии — в Государственном департаменте», — заверил он аудиторию, пообещав легионерам, что, в своём стремлении заменить уволенных с федеральной службы гомосексуалов, будет искать тех, «кто твёрдо придерживается моральных принципов, сделавших нашу демократическую республику образцовой формой правления». — Мистер Фуллер, — раздался голос из настенного аппарата внутренней связи, — моё имя Фред Трабанд. Пожалуйста, пройдите в комнату М305. И, будьте добры, оставьте здесь своё пальто. Фуллер вошёл в указанный кабинет и пожал руку мистеру Трабанду, сразу давшему понять, что в Особом отделе М нет ничего особого. — Я — специальный агент, отвечающий за расследования сексуальных отклонений, — произнёс тот совершенно будничным тоном, словно представлялся каким-нибудь бюджетным аналитиком. — Мы полагаем, что у нас есть основания задать вам ряд вопросов, — продолжил он, не называя никаких причин. Похоже, конфиденциальность мисс Лайтфут была под надёжной защитой. — Сядьте, мистер Фуллер, и позвольте мне быть откровенным. Восемьдесят процентов таких бесед заканчиваются признанием участника как минимум в одном случае недопустимого поведения. Фуллер промолчал. Он без каких-либо усилий держался вежливо и внимательно, словно слушал, как кассир объясняет курс обмена валюты в следующем порту. — Безопасности, мистер Фуллер, угрожает нечто бо́льшее, чем скрытая неблагонадёжность, — говорил мистер Трабанд. — Нравственные извращения и эмоциональная незрелость, присущие гомосексуальному поведению, превращают тех, кто к нему склонен, в объекты шантажа со стороны врагов, стремящихся ослабить правительство Соединённых Штатов. Более того, всё те же извращения и незрелость представляют опасность для людей, работающих радом с гомосексуалами. Как вы, подозреваю, знаете, Комитет Хоуи, расследовавший содомию в Государственном департаменте, посчитал необходимым создать это бюро, придя к выводу, что «один гомосексуал может осквернить целое правительственное учреждение». Фуллер не кивнул и не покачал головой, хотя казалось, что мистер Трабанд ожидал потока личных откровений. Ничего не дождавшись, он попросил: — Мистер Фуллер, пожалуйста, встаньте и пройдитесь по комнате. Фуллер сделал, как ему было сказано, и вернулся на место. — Ещё раз, — велел Трабанд. Когда Фуллер прошёлся во второй раз, Трабанд дал ему газету и попросил прочитать небольшую статью, которую, казалось, выбрал наугад. Фуллер продекламировал: — «Президент Эйзенхауэр в своём послании «О положении государства» в январе прошлого года заявил, что выступает за определённую форму самоуправления для столичного округа. Прези…» — Благодарю вас, мистер Фуллер, этого достаточно. Трабан протянул через стол открытую книгу. — Этот абзац, пожалуйста. Предпоследний на странице. Фуллер взял книгу и посмотрел на корешок — «Бремя страстей человеческих»[7], — прежде чем прочитать вслух: — «Филип открыл большой гардероб, битком набитый платьями, влез в него, обхватил столько платьев, сколько смог, и уткнулся в них лицом. Платья пахли духами матери. Потом Филип стал выдвигать ящики с её вещами; бельё было переложено мешочками с сухой лавандой, запах был свежий и очень приятный. Комната перестала быть нежилой...» — Достаточно, — сказал Трабанд, словно не мог больше выносить эту навязанную ему чувственную чепуху. Фуллер же думал о Сомерсете Моэме. Ожидал ли следователь обнаружить духовную близость между автором и читателем? Должна ли она проявляться в излишнем подражании, чрезмерном озорстве или лиричности тона? Так же, как, вероятно, слишком лёгкий шаг при пересечении комнаты вместе с чересчур дорогой одеждой могли оказаться в списке пунктов его обвинительного заключения? — Мистер Фуллер, я собираюсь попросить вас пройти тест на детекторе лжи. Фуллер оглянулся, но никакого прибора не увидел. Двери в комнату М306 тоже не наблюдалось. Однако в углу находилась ширма, похожая на занавески в смотровых кабинетах врачей, и, как оказалось, помощник Трабанда всё это время сидел за ней, рядом с аппаратом. Фуллеру дали указание расстегнуть рубашку и закатать правый рукав, после чего к его телу прикрепили датчики. — Мистер Фуллер, вы когда-нибудь дарили или получали подарки романтического характера от мужчины? С благодарностью Хоукинсу Фуллеру. (Я получил работу. Вы замечательный.) — Нет. — Вы когда-нибудь бывали в заведении «Шкатулка с драгоценностями» в Вашингтоне, округ Колумбия, расположенном на углу Шестнадцатой улицы и улицы Эль? Фиолетовые стены, обитые плюшем. Бармен, немного похожий на актёра Алана Лэдда. — Нет. — Вы когда-нибудь бывали в заведении «Песчаная отмель» в районе Томас-Сёркл в Вашингтоне, округ Колумбия? Старая рыжеволосая дрэг-квин, опирающаяся на большой пластиковый якорь в два ночи и кричащая, не обращаясь ни к кому конкретно. Пианист, играющий «Одним волшебным вечером»[8] в третий раз за пару часов. — Нет. Фуллер уставился на пустую дальнюю стену. Он беззвучно повторял себе: ты спокойнее, чем тюлени в Северном Ледовитом океане; они хотя бы хлопают плавниками, выражая эмоции. — Мистер Фуллер, кто был президентом Соединённых Штатов, когда вы родились? Ага. Контрольный вопрос[9]. — Кэлвин Кулидж, — ответил Фуллер. — У вас когда-нибудь был неподобающий физический контакт с иностранцем мужского пола в Соединённых Штатах или за границей? За веломагазином в Осло. Ларс? У которого под тёплым рыбацким свитером не было майки. — Нет. — Вы когда-нибудь занимались содомией или вступали в орально-генитальный контакт с мужчиной? Иногда он считал их перед сном, как овец. Как там звали итальянца в Сан-Диего? Накануне их отплытия. Того, который, кончая, тёр ступни друг о друга, словно спящий и видящий сны щенок. И ещё был другой, на той же неделе. Он утверждал, что приедет в Аннаполис, и пытался… — Мистер Фуллер, отвечайте на вопрос. — Нет. — Вам когда-нибудь казалось, что вы влюблены в мужчину? Вот, подумал Фуллер, первый интересный вопрос за всё утро. Он искренне размышлял над ним, опустив взгляд со стены сперва на колени, а затем — на своё предплечье, где под манжетой основного датчика заметил золотистое пятнышко чего-то присохшего к коже: крошечную частичку, оставленную неугомонным Тимом и ускользнувшую от полотенца. Это я. Я твой хулиган, твой маленький бандит. Его переполнило нежное чувство, которое он тут же выдохнул, словно воздух из лёгких. — Нет, — ответил он. Трабанд кивнул оператору устройства, который оторвал и подписал длинную бумажную ленту. — Мистер Фуллер, — сказал следователь, — как только техник снимет датчики, вы можете вернуться в свой офис, пока мы с вами не свяжемся. Снаружи, в комнате М304, Фуллер столкнулся с самим Скоттом Маклеодом, разговаривающим с кем-то из своих подчинённых. Поднимая пиджак, Фуллер задался вопросом, уж не оказался ли он сам более крупной рыбой, чем предполагал. Он кивнул начальнику службы безопасности, чьё пухлое розовое лицо с очками в прозрачной оправе качнулось в ответ, а затем Маклеод поспешил со своим подчинённым в комнату, откуда только что вышел Фуллер. Главный покровитель Маклеода, сенатор Стайлз Бриджес от Нью-Гэмпшира, однажды, примерно в 1940 году, во времена учёбы Фуллера в школе Святого Павла, произнёс там речь. Застёгивая пиджак, Фуллер вспомнил название, напечатанное на программках, которые раздавали в часовне: «Как быть мужчиной». Оставшись один в комнате М304, он не спеша расчёсывал волосы и поправлял манжеты. Он подумал о Тиме, цеплявшемся за пару запонок всего лишь час назад, а затем услышал разговор через дешёвую дверь, поставленную ещё в военное время и разделяющую комнаты М304 и М305. Он подошёл к ней и прижался ухом. — Чист? — спросил взволнованный голос, принадлежавший, насколько он понял, Маклеоду. — Как стёклышко, — ответил Трабанд.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Голливудская десятка — первые десять имён в «Чёрном списке Голливуда»: десять кинематографистов, отказавшихся давать показания Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности Конгресса США в 1947 г. Позднее все они получили один год тюремного заключения. В 1950 г появился памфлет Red Channels со списком из 151 человека, названных в нём «красными фашистами и их симпатизантами». Попавшие в эти списки люди испытывали большие трудности в поиске работы, фактически лишившись возможности работать в киноиндустрии. [2] Фарук I — король Египта и Судана в 1936-1952 гг. Принадлежал к династии Мухаммеда Али и был свергнут в результате Июльской революции 1952 года. [3] Гай Бёрджесс — британский дипломат, ведущий «Би-би-си», сотрудник контрразведки MI5 (1939-1941). С 1944 по 1951 год — сотрудник Министерства иностранных дел Соединённого королевства. Являлся агентом советского НКВД (до 1954 года), КГБ СССР (1954-1963). В 1951 г попал под подозрение и был переправлен в СССР, был гомосексуалом и не смог освоиться с новой жизнью, умер от алкоголизма в 52 года. Незадолго до Рождества 1953 г мать Берджесса получила письмо от сына, отправленное из Южного Лондона . В письме, полном нежности и обращений к друзьям, не было ничего о его местонахождении или обстоятельствах. [4] Здесь прекрасная непереводимая игра слов. Хоукинс сказал: «Time and Tide», а затем: «And I do mean tide». Поговорка целиком звучит: «Time and tide wait for no man», что аналогично поговорке «Время не ждёт». В то же время «tide» означает не только прилив (который никого не ждёт), но и «плыть по течению». [5] Мэрикнолл — католическое общество апостольской жизни, основанное в Соединенных Штатах для служения в качестве миссионеров для бедных и обездоленных слоев населения. Фрэнсис Ксавье Форд — мученик из Мэрикнолл. Отец Форд был одним из первых четырёх Мэрикноллеров, прибывших в Китай в 1918 г и умер в Кантонской тюрьме в 1953 г. В оригинале всё намного проще — have faith. [6] Мимеограф — он же ротатор, машина трафаретной печати, предназначенная для оперативного размножения книг малыми и средними тиражами. Трафареты изготавливают от руки или машинописным способом на восковой бумаге или плёнке, а также фотомеханическим, фотоэлектрическим или гальваническим способами. [7] «Бремя страстей человеческих» — один из наиболее известных романов английского писателя Уильяма Сомерсета Моэма, написанный в 1915 г. Главный герой книги — Филип Кэри, хромой сирота, чья судьба прослеживается от несчастливого детства до взрослых лет. Филип мучительно ищет своё призвание и пытается выяснить, в чём же состоит смысл жизни. [8] «Some Enchanted Evening» — песня Ричарда Роджерса на слова Оскара Хаммерстайна II из их мюзикла «Юг Тихого океана» (впервые поставленного на Бродвее в 1949 г). Песня исполняется главным мужским персонажем французским плантатором Эмилем Ле-Беком. Это песня о любви. Он поёт её, когда влюбляется в Нелли Форбуш, медсестру американского флота. [9] Контрольный вопрос — разновидность вопроса, используемая для проверки устойчивости, правильности, непротиворечивости и искренности ответов респондента.