Попутчики

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ФЕВРАЛЬ — НОЯБРЬ 1954

Я твёрдо верю в чистилище.

Фланнэри О'Коннор

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

22 февраля 1954 г.

Единственным торжественным мероприятием в день рождения Джорджа Вашингтона было чтение вслух прощального обращения первого президента сенатором Хантом. Послушать его собрались горстка коллег и толпа туристов. В Палате представителей чествования осуществлял член Палаты Метклаф от Монтаны. По словам Томми Макинтайра, старожилы ещё помнили февральскую церемонию памяти Линкольна, проведённую Генри Рэтбоуном, республиканцем от Иллинойса, сыном того самого несчастного, что оказался рядом с президентом и был ранен Бутом в ложе Фордовского театра[1]. Тим пока ещё не мог представить себя старожилом Капитолия и всё же, четыре месяца спустя, больше не нуждался в справочнике Конгресса, чтобы понять, кто входит, а кто выходит из зала. Он узнавал Хьюберта Хамфри, пухлого, весёлого и быстрого, а также сенатора Грина от Род-Айленда, хрупкого и склонного к перхоти, и ещё — спикера Рэйберна и сенатора Рассела, которого все называли «закоренелым холостяком». Сенатор Хант изо всех сил старался достойно зачитать шедевр ораторского искусства Вашингтона стопятидесятилетней давности. Но даже если бы силой своего воображения Тим мог стереть десятилетия, ему всё равно было трудно представить, что этот помятый и усталый человек, словно приклеенный к ковру, когда-то полупрофессионально играл в бейсбол. Кеннет Вудфорд, вероятно, отпустил бы тонкое ироничное замечание о том, как Хант провёл бо́льшую часть своей взрослой жизни — после бейсбола и до политики — работая стоматологом, ведь, в конце концов, именно очередной стоматолог доводил Капитолий до точки кипения прямо сейчас. Всё вокруг было готово в любой момент взорваться из-за проведённого в прошлый четверг заседания комитета Маккарти в Нью-Йорке. На нём генерала Ральфа Цвикера допрашивали о повышении в должности майора Ирвинга Пересса, доктора стоматологических наук и бывшего коммуниста. Всем, включая Тима, казалось очевидным, что Пересс получил дополнительную нашивку на погоны просто благодаря рутинному, бесконечному потоку армейских бумаг, а тот, кто руководил всем этим, вряд ли умудрился бы заметить политические взгляды майора — легче было найти иголку в стоге сена. И всё же, лишь за то, что в момент повышения Пересса генерал Цвикер командовал лагерем Килмер, он получил от Маккарти исключительно яростный разнос. Запись слушания просочилась по нескольким каналам Капитолия и, без сомнений, должна была появиться в завтрашних газетах. Оказалось нелегко сосредоточиться на высокопарном призраке Джорджа Вашингтона, держа в руках эту провокационную расшифровку, которую Томми попросил его прочитать. Её на выходных напечатала мисс Кук, этим утром дозвонившаяся абсолютно до всех сотрудников офиса и даже до Тима, который теперь мог получать сообщения, оставленные по телефону в промтоварном магазине под своей квартирой. Обеденный перерыв он собирался провести на берегу Потомака, где в честь праздника участники конкурса авиамоделистов планировали запустить через реку крошечные кораблики, утяжелённые серебряными долларами. Однако без пятнадцати девять Томми встретил его у двери в комнату 80, сообщая, что им придётся провести этот день вместе, «рассказывая Чарли о том, что ему следует думать обо всей этой истории с военными».       СЕНАТОР МАККАРТИ: Не нужно скромничать со мной, генерал.       ГЕНЕРАЛ ЦВИКЕР: Я не скромничаю, сэр. Каждая следующая из полупрозрачных страниц потрясала сильнее предыдущей. Чтобы Тим ничего не пропустил, Томми обвёл самые неприятные места бельевым маркером.       ГЕНЕРАЛ ЦВИКЕР: Мне не нравится, когда кто-то ставит под сомнение мою честность, как только что сделали вы.       СЕНАТОР МАККАРТИ: Либо вашу честность, либо ваш интеллект; я не могу не поставить под сомнение либо одно, либо другое...       СЕНАТОР МАККАРТИ: И я имею в виду именно то, что спросил, генерал, ничего больше. Любой с мозгами пятилетнего ребёнка поймёт этот вопрос.       СЕНАТОР МАККАРТИ: Любой человек, удостоенный чести быть произведённым в генералы и заявивший: «Я буду защищать другого генерала, который защищал коммунистов», не достоин носить эту форму, генерал. Я считаю, это огромный позор для армии, когда подобные вещи предаются огласке. И я намерен их обнародовать. В пятницу днём Цвикер, штурмовавший Омаха-Бич в день «Д»[2], заявил журналистам, что Маккарти обращался с ним ещё хуже, чем с коммунистом, сидевшим в свидетельском кресле несколькими минутами ранее. Военный министр Стивенс, узнав о произнесённых председателем комитета тирадах, приказал генералу не являться на открытые слушания, которые должны были состояться на следующий день в Вашингтоне. Стивенс собирался лично приехать в Капитолий и ответить Маккарти. Армия и подкомитет теперь вне всяких сомнений находились в состоянии войны. Рой Кон нанёс ответный удар Стивенсу, объявив «попытку армии баловать и продвигать коммунистов» слишком существенной причиной для несоблюдения подкомитетом джентльменских манер. Его собственную часть нападок на Цвикера также можно было найти в стенограмме, где Тим заметил и Джонса, бросившегося в атаку, словно помешанный на войне мальчик-горнист. Последние пару месяцев в офисе Поттера насмешливо обсуждали, как амбициозный аналитик начинает перенимать речевые ритмы и тавтологию Маккарти — те самые повторяющиеся вступительные фразы, что превращали вопросы сенатора в маленькие звуковые тараны. — «Народ, питающий к другому вошедшую в привычку ненависть или такую же привычную привязанность, в некоторой степени становится рабом», — продолжал сенатор Хант, привлекая к себе всё меньше и меньше внимания. Тиму хотелось бы знать, что сказал бы Вудфорд в связи со всем происходящим. Показания Цвикера начинали расстраивать его так же сильно, как в своё время Вудфорда и Кона разозлили слушания по делу о военных преступлениях. Но даже так оставалась одна важнейшая, непреложная истина: ненависть к России, где люди действительно были рабами. И к Китаю тоже: чуть ранее Палата представителей получила данные разведки о том, что стараниями Мао Цзэдуна было уничтожено более пятнадцати миллионов человек. Как сильно изменились бы речи Джорджа Вашингтона, если бы он узнал об этих немыслимых массовых убийствах? Тим терзался из-за конфликта великих целей и низменных средств — эта своего рода религиозная война не поддавалась его пониманию. Что же касалось Хоукинса Фуллера, то последние два месяца стали воплощением почти набожной одержимости. Тим осознал, что соблюдает нечто похожее на траппистскую дисциплину[3], которая то воодушевляла его, то истощала. На Рождество, за столом у бабушки Гаффни, он чувствовал то же самое одиночество, что и на День благодарения, — только оно стало вдвое сильнее, превратившись в почти физическую боль, отбивавшую аппетит и не позволявшую сосредоточиться ни на чём, кроме нескончаемых, навязчивых мыслей о возлюбленном. Он смог сдержаться и не отправил открытку по адресу Фуллеров в Мэн, вместо этого бесцельно послав её в пустую квартиру на улице Ай, мимо которой прошёл трижды по возвращении рано утром в Вашингтон. Он пытался довольствоваться тем фактом, что это крошечное, фальшиво-жизнерадостное напоминание о нём покоилось в почтовом ящике дома 5Б вместе с нераспечатанными счетами, ожидавшими всё ещё отсутствовавшего арендатора. Тим наконец-то выбрался поужинать с Бобби Гараханом, своим приятелем из Фордхэма — Господи, Лафлин, это же стейк; почему ты его так долго ковыряешь? — но вернулся домой пораньше, чтобы прочитать библиотечный экземпляр биографии Лоджа. Он всё гадал, где же находится книга с дарственной надписью Фуллеру? В кабинете? В каком-то захламлённом уголке квартиры, куда никто ни разу не заглядывал? Когда Хоукинс наконец вернулся в город, всё стало так же, как и осенью. Тим был охвачен тревожной радостью, над которой дамокловым мечом нависала угроза расставания: не по прихоти судьбы, а из-за неуловимого соперника — некой сущности, как будто подслушивающей телефонные разговоры и проскальзывающей между ними в постель. Теперь, спустя три недели февраля, у Хоукинса внезапно появилось много работы. На самом деле его занятость приносила Тиму облегчение: если у Хоука оставалось меньше времени на него, значит, и на всех остальных тоже. Голосование по поправке Брикера[4] стремительно приближалось, и на этой неделе Хоукинс должен был встретиться с Поттером, чтобы объяснить позицию администрации. — Я исчезну, как только ты придёшь в офис, — пообещал ему Тим, но Хоукинс, понимая весь масштаб его смущения, лишь рассмеялся. — Скиппи, — сказал он, обхватывая затылок Тима ладонью, — никогда не играй в покер, — и уже с бо́льшей серьёзностью добавил: — Заставь себя быть поблизости, когда я приду. Это хорошая тренировка. — Тренировка чего? — спросил Тим. — Жизни, которую тебе предстоит вести. Жизни вместе? На мгновение Тим позволил себе поверить, что Хоукинс имел в виду именно её, но быстро сообразил, что тот говорил о жизни, в которую его отправят, обучив притворству и двуличности. Внезапно на галёрке появился Томми Макинтайр. Он склонился над Тимом, а блеск в его глазах наводил на мысль, что он снова начал пить — «бич нашего народа», как он часто поговаривал, намекая на свои неприятности в прошлом. Но в правой руке Томми, помимо блокнота, была лишь нераспечатанная бутылка СевенАп. — Ты нужен, — сказал он. — Очень. — Прошу прощения, — пробормотал Тим, быстро собирая разрозненные листы расшифровки. Томми закинул руку ему на плечо. — Сегодня не за что просить прощения, мистер Лафлин. Блеск в его глазах, как теперь понял Тим, означал воинственное воодушевление. Томми насвистывал всю дорогу в бурлящий деятельностью офис, где оказалась даже миссис Поттер, не замечавшая истинной драмы и сводившая мисс Кук с ума демонстрацией шляпки с цветами, которую купила для обеда с жёнами конгрессменов, организованного в честь Мейми Эйзенхауэр и миссис Никсон и назначенного на четверг. Всех остальных присутствующих также заставили полюбоваться шляпкой, и, похоже, сенатор Поттер испытал облегчение, увидев Тима и Макинтайра. — Вот какое дело, — сказал Томми сенатору и Тиму, как если бы они были равны по положению. — Слушание со Стивенсом перенесли на четверг. А наши друзья-демократы решили вернуться в комитет. Поттер был ошеломлён этой новостью не меньше Тима, который уже сообразил, зачем его позвали. — Ладно, мальчик мой, — сказал Томми. — Садись-ка и сочини достойное заявление для наших друзей в прессе о том, почему мы только что уволили твоего коллегу, мистера Джонса. Тим резко повернулся к сенатору Поттеру, который смущённо опустил взгляд на свои обутые в туфли искусственные ноги. — Боюсь, — сказал сенатор, — что в пятницу Боб, без чьего-либо на то разрешения, сделал заявление от моего имени. Оно было таким же, как и заявление Кона, мол, обращение с генералом Цвикером оправдано серьёзностью расследуемого дела. По-видимому, пара газет в Мэне, родном штате Боба, это опубликовали. Я просто не могу допустить подобного. — А также, — добавил Томми, — сенатор не может позволить мистеру Джонсу выдавать себя за кого-то другого на слушаниях. Я только что показал ему пару стенограмм с прошлой осени. — Жаль, что я не знал этого раньше, — вздохнул Поттер. Он всё ещё выглядел скорее озадаченным, чем возмущённым. — Что ж, сенатор, лучше поздно, чем никогда. Согласен, Тимоти? Тим подумал, что раньше было бы однозначно лучше. Он не мог понять, почему ещё несколько месяцев назад Томми показал именно ему, а не Поттеру, стенограммы, по которым было очевидно, что в компании Кона и Шайна Джонс изображал из себя сенатора. — Принеси мне заявление в пресс-клуб через час, — приказал Томми. И почему же, подумал Тим, Томми лично не взялся за это архиважное и явно приятное дело? Скорее всего, просто потому, что у него было слишком много других заданий. А по тону, которым он велел сенатору вернуться к своему столу, становилось ясно, что Томас Макинтайр — этот местечковый решала любых проблем — теперь был начальником их всех, включая Поттера.

—

Несмотря на праздник, Фуллера сегодня утром тоже вызвали в офис. Даллес, только что вернувшийся из Берлина, запланировал конференцию для лидеров Конгресса, и она проходила прямо сейчас. В ней принимал участие сенатор Мундт от Южной Дакоты, заместитель Маккарти в подкомитете, который буквально на днях в ходе лоббистской сессии против законопроекта Брикера не проявил никакого реального интереса к обсуждению этого самого законопроекта с Фуллером. — Предпочёл кудахтать про весь тот переполох, который Мэрилин Монро позволили устроить перед нашими парнями в Корее[5], — объяснил Фуллер Мэри. — Похоже, армия попала в переплёт, о котором даже не подозревает. — Лучшими друзьями этой конкретной девушки должны быть бриллианты, — отрезала Мэри, всё ещё злясь из-за того, что ей пришлось сегодня выйти на работу. — У тебя есть бриллиант, — заметил Фуллер, указывая на скромное кольцо от Пола Хильдебранда, камень на котором Мэри повернула к внутренней стороне ладони. — Так оно помолвочное или нет? Оба вдруг поняли, что он спонтанно начал передразнивать тот предрождественский допрос, о котором они ни разу до сих пор не заговорили. — Ходят слухи, что ты прошёл их тест на детекторе лжи, — сказала Мэри. — Да. Но ещё не получил прибавку к зарплате. — Как у тебя с французским, Фуллер? — Не так хорошо, как было бы, обучай меня ему монахини в Новом Орлеане. — А ты знаешь разницу между бесстрастностью и безрассудством? — Ага, это я понимаю. — Нет, не понимаешь. Бесстрастность — это то, что ты, должно быть, проявил перед той машиной. А здесь ты просто безрассуден. Фуллер откинулся в кресле, словно поощряя её выразиться яснее. — Ты всё чаще делаешь личные звонки по телефону. Всё громче смеёшься, когда на них отвечаешь. Всё раньше уходишь с работы. Знаешь, в совокупности это создаёт впечатление некого триумфа. Опасного, я бы сказала. — Разве она не покинула наши ряды? — спросил Фуллер, подняв ладони вверх. — Да, она ушла. Ещё один слух гласил, что до своего ухода в Операционный отдел мисс Лайтфут безуспешно пыталась добиться перевода в ведомство Маклеода. Похоже, донос на Фуллера оказался не самым лучшим заявлением о приёме на работу в Особый отдел М. — Ну вот и всё. — Наш истинный триумф должен быть связан с сенатором Брикером, — сказала Мэри как можно тактичнее. — Не уверена, что терпение мистера Мортона продлится вечно. — Я гарантирую тебе, что смогу удержаться на плаву. Даже если время от времени мне придётся прятаться за твоими старыми юбками от «Нового вида». — То есть ты ждёшь от меня материнской заботы? — задав вопрос, Мэри смутилась. Это прозвучало так, словно она напрашивалась на некий неожиданно романтический ответ, и потому она быстро исправилась: — У тебя всё ещё есть мать. Чего не могу сказать о себе. — У меня и отец имеется. — Они счастливы вместе? Мать и отец. — Ты должно быть шутишь, — покачал головой Фуллер. — Почему нет? Мои были счастливы. — Коридоры в доме на пересечении Парковой и Семьдесят четвёртой улиц такие же тихие и почти настолько же длинные, как в этом здании. Комната матери находилась примерно на расстоянии крика к северу от моей. А отцовская — за углом и далеко к югу. — Сестра, — как можно беззаботнее произнесла Мэри, — вот кто тебе нужен. — У меня их целых две. С избытком, мисс Джонсон. — Я тебя раздражаю. Мне лучше уйти. — Ты меня раздражаешь. Это мне лучше уйти. — Не стоило совать нос в чужие дела. — Как будто я злюсь на тебя из-за этого, — со смехом сказал Фуллер. Она подозревала, что истинная причина его злости состояла в нежелании относиться к ней как к матери или даже сестре. И часть его — та самая, что ненавидела собственную природу, даже при том, что он просто не мог иначе — наверняка ненавидела и Мэри тоже: за то, что она пролезла к нему в душу, хоть и самую малость, но в конечном счёте оказалась не тем, в чём он нуждался. Он злился не потому, что она знала его секреты; он злился потому, что она не могла стать выходом. И разве порой он не смотрел на неё с мимолётным неподдельным интересом? Интересом, который почти сразу превращался в нечто вроде презрения — к себе, к ней, к собственной неспособности идти до конца. Мэри сомневалась, что когда-либо поведает ему свои секреты, поскольку знала: ещё какая-то его часть могла бы получать подсознательное удовольствие, их выдавая. Он встал, держа в руке папку, и направился к выходу из кабинета. — Теперь ты злишься на меня? — спросила она. — Теперь и навсегда, — ответил он с нежностью, что не мешала его словам быть правдой.

—

Какой неудачный день для поломки мимеографа! Но он вышел из строя, когда Тим вырезал трафарет с объявлением об увольнении Джонса, поэтому ему пришлось бежать в офис сенатора Голдуотера, ещё одного новичка в Республиканской партии и ветерана Второй мировой войны, чья секретарша с радостью всё отпечатала. Желая глотнуть свежего воздуха, Тим вышел на улицу и на тротуаре перед зданием наткнулся на группу фотографов. Они кричали так же, как толпа на свадьбе Маккарти: — Как насчёт поцеловать её, Джо? Как насчёт автографа на гипсе? — Я уже подписался, — сообщил Маккарти, ухмыляясь и указывая на гипс, покрывавший одну из стройных ног Джин Маккарти. Она получила перелом, попав в аварию на такси в Нью-Йорке накануне слушаний по делу Цвикера. Джо не пострадал, а вот его жена провела пару одиноких ночей в больнице Флауэр-Хилл. Только что Маккарти встретил на Юнион-стэйшн поезд, доставивший пострадавшую новобрачную из Нью-Йорка. И если когда-либо существовал такой день, когда ему пригодилась бы фотография, исполненная очарования и тепла, то это был сегодняшний. Джин сверкнула королевской улыбкой, и камеры засняли пару крупным планом, обрезая полицейских в штатском с пистолетами, торчащими из-под пальто. Среди всей этой киношной суматохи Тим внезапно встретился взглядом с Робертом Джонсом, выглядевшим, как человек, только что получивший работу мечты, а не как тот, кого только что уволили. Джон широко улыбнулся фотографам, надеясь заинтересовать хоть кого-то. Тим вернулся в здание, не обменявшись с ним даже кивком. Полчаса спустя он уже был на Четырнадцатой улице — входил в пресс-клуб с сотней копий объявления об увольнении под мышкой. Первый экземпляр достался Томми, уплетавшему арахис за барной стойкой, а второй — Мэй Крейг, сидевшей рядом с ним. Перед каждым из них уже лежал пресс-релиз, но далеко не такой аккуратный, как у Тима. Томми поднял свой листок, пропитанный имбирным элем, и дал Тиму прочитать. ДЖОНС ВЫДВИНУЛ СВОЮ КАНДИДАТУРУ В СЕНАТ Роберт Л. Джонс из Биддефорда, штат Мэн, бывший помощник по законодательным вопросам сенатора Чарльза Поттера (республиканца от Мичигана), сегодня утром заявил, что бросает вызов сенатору от штата Мэн Маргарет Чейз-Смит на республиканских внутрипартийных выборах в июне этого года. Он ссылается на «постыдное нежелание сенатора Смит признать коммунистическую угрозу как таковую…» — Он баллотируется! — воскликнул Тим. — Но откуда у него на это деньги? Он припомнил сэндвичи с арахисовым маслом и мармеладом, которые жена Джонса передавала ему на работу. — Погоди и увидишь, как сейчас раскошелятся техасские сторонники Джо Маккарти! — прокаркала мисс Крейг. — Джонс будет разъезжать по Бангору[6] на собственном красном кадиллаке! Однако это лишь потому, что лжеца уволили! А пока, — сказала она, поднимая бокал и глядя на Макинтайра, — выпьем за человека, срубившего эту жалкую вишенку[7]! — Не умею лгать, — ухмыльнулся Томми. — Им был я. Его глаза блестели от благодарности мисс Крейг, но Тиму показалось, что гораздо глубже, под радостным волнением, он видит взгляд человека, осознавшего, что он ступил на тёмный и опасный путь.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Генри Рэтбоун — военный офицер и юрист США, присутствовавший при убийстве президента Авраама Линкольна; Рэтбоун и его невеста Клара Харрис сидели в театре Форда рядом с Линкольном и его женой Мэри Тодд Линкольн, когда президент был застрелен Джоном Уилксом Бутом. Когда Рэтбоун попытался задержать Бута, тот нанёс ему тяжёлое ножевое ранение. [2] День Д (D-Day) — 6 июня 1944 года — дата высадки союзных войск в Нормандии. [3] Трапписты — официально также Орден цистерцианцев строгого соблюдения (лат. Ordo Cisterciensis Strictioris Observantiae) — католический монашеский орден с очень строгой дисциплиной и установленным распорядком дня. Они обязаны молиться 11 часов в сутки, трудиться, соблюдать обет молчания, прерываемый только для молитв, песнопений и по другим уважительным причинам, и строгий пост (полный запрет на мясо, рыбу и яйца), облегчаемый только для больных. [4] Поправка Бриккера — собирательное название ряда несколько различающихся поправок к Конституции США, рассмотренных Сенатом США в 1950-х гг. Ни одна из этих поправок так и не была принята Конгрессом. В наиболее известной версии поправки Брикера, рассмотренной Сенатом в 1953–1954 годах, провозглашалось, что Соединенные Штаты не могут заключать международные договоры, противоречащие Конституции. Поправка также ограничивала право президента заключать исполнительные соглашения с иностранными державами. [5] Имеется в виду поездка Мэрилин Монро в Корею, где она четыре дня участвовала в благотворительном шоу, выступив в общей сложности перед 60 тысячами американских морских пехотинцев. [6] Бангор — главный коммерческий и культурный центр восточной и северной частей штата Мэн. [7] Миф о вишнёвом дереве — одна из старейших и самых известных легенд о Джордже Вашингтоне. В оригинальной истории, когда Вашингтону было шесть лет, он получил в подарок топор и повредил им вишневое дерево своего отца. Когда его отец узнал о том, что сделал Джордж, он разозлился. Молодой Джордж смело сказал: «Я не могу солгать… Я порезал его своим топором». Отец Вашингтона обнял его и заявил, что честность его сына стоит больше тысячи деревьев.