Попутчики

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

3 марта 1954 г.

— Ай, похоже, Скиппи упал в угольную кучу в подвале бабушки Гаффни. Тим в недоумении стоял у двери Бюро по связям с Конгрессом. Для него Пепельная среда[1] началась почти на рассвете в церкви Святого Петра на Второй улице — так рано, что он уже успел позабыть о чёрном отпечатке пальца священника на своём лбу. Теперь он вспомнил. — И в прах возвращусь, — сказал он Фуллеру. — Входи, — пригласил тот и провёл его между столами. — Познакомься со здешними посланницами в ту чуждую нам страну, где ты обитаешь. Я говорю, конечно же, о Капитолии. Тимоти Лафлин, это миссис Филлипс — моя правая рука, а это мисс Джонсон — всё больше наше левое крыло. — Фуллер дополнил список, упомянув их начальника из Кентукки: — Боюсь, полковника здесь не найти. — Что ж, мне всё же придётся его отыскать, — объявила Беверли Филлипс. — Извините. Выходя, она коротко улыбнулась Тиму, чьего первого появления в офисе в октябре не запомнила. Он знал, что в Госдепартаменте запрещены даже умеренные политические шутки, но Хоукинс рассказал, насколько веселее и свободнее стала атмосфера в офисе, когда мисс Лайтфут перевели в Операционный отдел. Более того, отходя ответить на телефонный звонок, Хоукинс усадил его за стол, всё ещё ждавший её замену. Затем он забрал у Тима конверт из плотной бумаги — причину визита — и исчез за дверью своего кабинета. — Рада снова тебя видеть, — сказала Мэри. — Ты тот самый молодой человек, который когда-то принёс мистеру Фуллеру книгу. Тим кивнул, его нервозность сменилась радостью, ведь это воспоминание подтвердило его место в жизни Хоукинса, их общую историю. Кроме того, в обращении «мистер Фуллер» присутствовало нечто волнующее. — Верно. Вчера он оставил кое-какие бумаги на Капитолии. В рамках скорректированного предлога он не лгал. Фуллер и правда забыл конверт в квартире Тима ранним вечером, когда зашёл к нему после дневных встреч в здании Палаты представителей. Тим собирался вернуть бумаги сегодня ночью, но час назад Фуллер позвонил в офис сенатора Поттера и заявил, что они нужны ему немедленно. — Ты вчера хотя бы Марди Гра[2] отпраздновал? — Мэри указала на пепельное пятно на его лбу. — Мне стоило бы пояснить, что я родом из Нового Орлеана. — О, я знаю, — выпалил Тим и тут же испугался, что сболтнул лишнего. Но мисс Джонсон улыбалась ему, и он почувствовал себя в безопасности. Он даже позабыл о желании заглянуть в кабинет Хоукинса, где боялся найти биографию Лоджа — заброшенную и пылящуюся на картотечном шкафу или рядом с увядшим цветком в горшке. — Как правило, у нас здесь дел побольше, — пояснила Мэри. Провал поправки Брикера на днях, отчасти благодаря театральному жесту Линдона Джонсона, который принёс сенатора Килгора на носилках ради решающего голоса, стал одной из редких хороших новостей. За ней последовала и вторая: госсекретарь Даллес неожиданно освободил Скотта Маклеода от обязанностей в кадровых вопросах, отныне ограничив его лишь проблемами безопасности — поразительное, негласное заявление о том, что эти два сектора не связаны бесконечно длящейся чрезвычайной ситуацией. Маккарти пожаловался на сокращение полномочий Маклеода, однако у него было слишком много других дел и мало времени на разговоры — все чуяли, что грядёт нечто серьёзное. — Это хорошо, — сказал Тим. — Я имею в виду спокойствие. В нашем офисе совсем не спокойно. — Он прав, — вмешался Фуллер, выходя из своего кабинета. — В последнее время бедному мистеру Лафлину приходится даже от пуль уворачиваться. — Но ты же не был рядом с местом перестрелки[3]? — спросила Мэри. — Нет, — ответил Тим. — Я на стороне Сената и сегодня утром побывал в больнице. Мой начальник, сенатор Поттер, ездил к конгрессмену Бентли. Они оба из Мичигана. А я поехал вместе с ним. Делегация, отправившаяся в больницу Уолтера Рида навестить Бентли, раненного пуэрториканскими националистами, стрелявшими с галереи Палаты представителей, была весьма странной. Тим сел в машину с Поттером, его одноруким водителем и Томми Макинтайром, из чьих глаз вот уже десять дней не пропадал горячечный блеск. Насколько Тим мог судить, его самого позвали в качестве аудитории, так как Томми нравилось неугомонно болтать о надвигающемся противостоянии комитета и армии. Ожидаемая конфронтация могла в один прекрасный день либо сломить Маккарти — как склонен был надеяться Томми, либо сделать его всемогущим — чего тот чрезвычайно опасался. В любом случае, пока всё это продолжалось, необходимо было манипулировать Поттером, чтобы тот сделал верный и, возможно, даже решающий шаг. Так утверждал Томми. Кампания Роберта Джонса против Маргарет Чейз-Смит — этот небольшой, отдалённый театр гораздо более масштабных военных действий — стала ещё одной ареной для подрывной деятельности Томми: по почте отправлялись деньги, по телефону шли переговоры. Именно об этом Тим рассказывал Хоукинсу вечерами, проведёнными вместе, вызывая смех своими наивными замечаниями. — Маккарти всё ещё ходит с охраной? — спросила Тима Мэри. — Кажется, они одеты в штатское. Вы не поверите, сколько писем получает сенатор Поттер лишь потому, что сидит с ним за одним столом. И это несправедливо, — пробормотал он, опуская глаза на старую промокашку мисс Лайтфут, не вполне уверенный в том, должен ли говорить подобное. — Коммунисты — это настоящая проблема и… Фуллер оборвал его: — Я бы не стал открывать пакеты, даже когда всё это закончится. Тим промолчал, не понимая, дразнят его или пытаются защитить, а Мэри Джонсон представила, как этот мальчик открывает посылку своими тонкими, чистыми пальцами и — разлетается на куски. Его в любом случае ждёт погибель, думала она, наблюдая, как он смотрит на Фуллера: лицо было подобно бумажной мишени на стрельбище. — Ходят слухи, — сказал Тим, — что у Джона Адамса, армейского адвоката, есть дневник, в котором перечислены все эпизоды давления, оказанного Маккарти и Коном ради особого отношения к Дэвиду Шайну. А ещё говорят, что подчинённые самого Маккарти приходили в офис по ночам, чтобы состряпать опровергающие документы. Последнюю фразу он произнёс так, словно не мог в это поверить. — Мой начальник, — продолжил Тим, имея в виду Макинтайра, — однажды заставил меня пойти туда вечером и осмотреться. — Такое признание вызвало румянец на его лице. — Но я почти ничего не увидел, стекло двери было матовым. — Хорошо, мистер Лафлин, — объявил Фуллер, вставая с края стола, на котором сидел всё это время. — Мы не можем тратить деньги налогоплательщиков, задерживая вас здесь и дальше. Он ловко сыграл эту пародию на нетерпение, но Тим и так знал, что ему пора уходить, словно они действительно были друг другу мистером Фуллером и мистером Лафлином, незнакомцами. Мимолётное прикосновение руки Хоукинса к его плечу по дороге к двери не смогло прогнать это ощущение. — Он славный мальчик, — вздохнула Мэри Джонсон, когда Тим ушёл. — Скиппи? — переспросил Фуллер. — Практически ангел. Она продолжала печатать благодарственные письма противникам поправки Брикера. — Ты не одобряешь, — заметил Фуллер, пока ещё не готовый удалиться в свой кабинет. — Что именно? Последовала тишина, убедившая Мэри, что на самом деле он не собирался ничего обсуждать. — Фуллер, — сказала она наконец, сделав последнее усилие, — я не мисс Лайтфут. — Сообщу об этом пивовару. Он испытает облегчение. — Но нет, пожалуй, я не одобряю, — добавила Мэри. — Сомневаюсь, что какая-либо женщина может одобрять такие вещи, и ты не имеешь права ожидать этого от меня: ещё три года назад я ходила в церковь в Пепельную среду. Но при этом есть вещи, которые я одобряю гораздо меньше. — Воинственные настроения нашего мальчика Скиппи, направленные против красных? — Нет. То, что ты разобьёшь ему сердце. Фуллер помолчал, прежде чем великодушно ответить: — Это не входит в мои намерения. — Но это в твоей власти. Они оба до сих пор боялись подобного разговора, и зная, что Фуллер победит её в любой дуэли молчания, Мэри встала, чтобы подшить пачку вырезок из европейских газет, посвящённых Брикеру. — Я полагаю, — всё же сказала она, кивнув на пустое место мисс Лайтфут, — что Тим грезил о том, как мог бы сидеть за этим столом каждый день и быть в твоём полном распоряжении. — И он бы отлично справился, — ответил Фуллер. — Он чертовски трудолюбив и обладает свойственным его народу красноречием, работая с бумагами. Даже заикание пропадает, как и когда он пьян или — я уверен — зол, хотя мне не доводилось этого видеть. А его почерк ещё аккуратнее, чем у мисс Лайтфут. — О, ты бы увидел его злость, если бы он здесь работал, — говоря это, Мэри продолжала подшивать документы. — Как думаешь, ему бы понравилось принимать твои звонки и слушать твои разговорчики? Фуллер не ответил, но всё равно не ушёл к себе. Мэри знала, что он хочет спровоцировать её, вынудить воткнуть словесный нож глубже, добраться туда, куда не пролез Маклеод — и заставить график сердцебиения прыгнуть вверх. — Не лучше ли причинить ему боль раньше, чем позже? — спросила она. — Неужели ты не можешь расстаться с ним легко? Например, отказаться от него на Великий пост? Фуллер откинул волосы со своего мраморного лба, на котором не было пепла, и, направляясь в свой кабинет, отрывисто заявил: — Я не католик, мисс Джонсон.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Пепельная среда — день начала Великого поста в латинском обряде католической, англиканской и некоторых лютеранских церквях. Отмечается за 46 календарных дней до Пасхи. В католицизме в этот день предписывается строгий пост. В православии соответствует чистому понедельнику. На католических мессах этого дня проводится специальный обряд посыпания голов верующих освящённым пеплом (иногда наносится на лоб пеплом знак креста). Этот обряд знаменует сокрушение и покаяние, которые требуются от христиан во время поста. Во время обряда священник говорит каждому верующему «Покайтесь и веруйте в Евангелие» (Мк. 1:14), либо «Прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3:19). [2] Марди Гра (Mardi gras, дословно — «жирный вторник») — вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала. Праздник знаменует собой окончание семи «жирных дней» (аналог Всеядной недели). Название распространено в основном во франкоговорящих странах и регионах. Празднуется во многих странах Европы и мира. Из городов США самые массовые и пышные празднования проходят в Новом Орлеане. [3] Речь идёт об инциденте в здании Капитолия в Вашингтоне 1 марта 1954 г. Четверо пуэрто-риканских националистов развернули пуэрторианский флаг и произвели тридцать выстрелов из полуавтоматических пистолетов из Дамской галереи зала Палаты представителей в Капитолии США. В этот момент представители 83-го Конгресса обсуждали законопроект об иммиграции. Стрелявшие были сторонниками независимости Пуэрто-Рико от Соединённых Штатов. В результате нападения были ранены 5 конгрессменов.