Попутчики

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

19 июня 1954 г.

— Пей, Скиппи. Тим осушил четверть бокала хайбола[1]. — Ещё, — приказал Хоукинс. — Как там говорят? Рановато для такого, — Тим кивнул на стоящие рядом с радио часы. — Без пятнадцати полдень, — возразил Хоукинс. — Думаешь, рано? По радио Джо Стэффорд пела «Просто давай притворимся»[2]. Тим отпил ещё немного и, отведя взгляд в сторону, мягко сказал: — Ты так добр, что позволил мне зайти, Хоук. Он пришёл в квартиру Хоукинса пять минут назад в совершенно разбитом состоянии. Теперь он успокоился, но Хоукинс всё равно решил уложить его на диванные подушки. Кончиком указательного пальца он поглаживал волосы на правом виске Тима, будто ласкал кошачьи усы. Тим повернулся и уткнулся лицом в ложбинку на его шее, удивляясь про себя тому, насколько же приятным был там запах, и по-настоящему благоговея перед фактом, что нечто столь редкое и желанное вдруг стало привычным и давно знакомым. — Начни-ка сначала, — сказал Хоукинс. — Я сидел за своим столом, кажется, в пять минут девятого… Хотя сегодня суббота. — Ах, да. Рабочий же день. Я и забыл. — Я занимался расшифровкой, — объяснил Тим. — За четверг, финальный день слушаний. Тридцать шестой. И знаешь, что я понял? — он сделал ещё глоток коктейля. — Насколько же легче читать распечатки с утренних заседаний! К середине дня, после обеденного перерыва, многие ораторы умудрялись выпить по три порции. Предложения становились длиннее, неряшливее и злее, хотя миссис Уотт подчищала то, что записывали стенографистки. В общем, я провёл там какое-то время и уже печатал заключительную речь для начальника в пару воскресных газет: они хотят опубликовать отдельные высказывания каждого сенатора. — Расслабившись от спиртного, он повеселил Хоукинса передразниванием напыщенного изречения Поттера: — «Хочу заверить американский народ, собравшийся возле телевизоров, что это ненормально». — Смеёшься над гражданином Костылём! — хмыкнул Хоукинс. — Да, ты пока не безнадёжен. Тим сел ровнее, всё ещё цепляясь за одну из диванных подушек. — А затем, конечно же, эта сенсационная фраза, попавшая на все заголовки! «Нет никаких сомнений, что показания обеих сторон полны ложных заявлений, которые юридически могут быть квалифицированы как лжесвидетельство… Кадровый состав подкомитета придётся пересмотреть». Боже! Это цитировали так много раз, что я выучил наизусть! Все редакторы воскресных выпусков думают, что это есть в стенограмме, но там ничего подобного не найти, Хоук. Заявление про «лжесвидетельство» и «пересмотр» Томми Макинтайр попросил меня распечатать за час до окончания слушаний, а потом передал репортёрам! Поттер этого даже не видел, не говоря уже о каком-либо участии. Маккарти весь побелел, когда получил свою копию! Ведь именно на это надеялись демократы — чтобы какой-нибудь республиканец вслух заявил о необходимости уволить Кона! Теперь будет голосование, Поттер присоединится к демократам, и счёт станет 4–3. Он бы никогда не сказал такого сам, и на слушаниях не говорилось ничего подобного. Томми заставил его обманом, но знаешь что? Поттеру это даже нравится. В комиксах его рисуют львом. Теперь он великий герой свободы и честности. И всё это подделка! — Он встряхнул головой и допил коктейль. — Всё подделано. Поттер удивился своим собственным словам ещё больше, чем Маккарти. Всё подделано. — Спокойно, Скиппи. Хоукинс забрал пустой стакан и затянул Тима обратно на диван. — Расскажи, когда ты услышал ружейный выстрел? — попросил он. — И как ты понял, что это такое? По детским играм в лосиную охоту на Девятой авеню? — Я вообще ничего не понял. Просто было ужасно громко. Я проверил в газете, пока ехал сюда на трамвае: сегодня северо-северо-восточный ветер — идеально, чтобы донести звук из здания Сената на Капитолий. Честно, я подумал, что это действительно была водородная бомба. Неделя началась с операции «Тревога» — десятиминутных учений по гражданской обороне, в ходе которых движение по всему городу было остановлено, а офицеры с белыми повязками на рукавах загоняли пешеходов в двери магазинов и офисных зданий. — Сенатор Хант появился в восемь тридцать, — продолжал Тим. — Говорят, он принёс ружьё из дома, хотя в его кабинете тоже хранилось несколько стволов. Это я узнал от мисс Кук, которая пошла туда помогать. Когда всё закончилось[3]. Волнение и жестикуляция Тима поутихли, но, заметив его чрезмерную бледность, Фуллер переключил вентилятор на бо́льшую скорость. Помимо репетиции конца света, понедельник принёс с собой начало ранней, невыносимой жары. — Мисс Кук говорит, что он переставил фотографии дочери и сына с книжного шкафа на стол. Возможно, они были последним, что он видел перед выстрелом. Он сделал это прямо в рабочем кресле. Мисс Кук также говорит, что он оставил письма для всех членов семьи и половины сотрудников. А за неделю до этого он отправил свои документы в архив Университета Вайоминга. — По радио передавали, что у него были проблемы со здоровьем, и две недели назад он получил плохие новости из больницы Уолтера Рида, — деловито сообщил Хоукинс, пытаясь усмирить волнение Тима, которое, как они оба знали, выйдя из-под контроля, неуправляемо колебалось на тонкой грани того, что привлекало Фуллера, и того, что его отталкивало. — Хант передумал баллотироваться во второй раз, — заметил он. — Вроде бы на следующий день после обследования. — Ты же в это не веришь, правда? — спросил Тим. — Ты имеешь в виду конкретно меня? — Ага, именно тебя! Ведь это ты думаешь, что я совсем наивный! Через час после случившегося офис Ханта сообщил, что его забрали в больницу с сердечным приступом! А помнишь происшествие с его сыном в парке Лафайет? Как парня арестовали за домогательство к полицейскому? В общем, Томми говорит, что на прошлой неделе сенаторы Уэлкер и Бриджес дали Ханту понять, что если он не откажется от переизбрания, то дело его сына будет у всех на слуху. Фуллер, так и не рассказавший Тиму о проверке на детекторе лжи по приказу Скотта Маклеода, протеже Бриджеса, притворился, что смеётся. — «Как быть мужчиной», — загадочно произнёс он, вставая, чтобы приготовить ещё один коктейль, который, по его словам, они могли бы выпить на двоих. — Знаешь, что я первым делом увидел на своём столе сегодня утром? — спросил Тим. — Повестку в суд. Но на самом деле это было стилизованное под неё приглашение на вечеринку. Они собирались отпраздновать окончание слушаний вечером в понедельник, все вместе, включая демократов и прессу. Держу пари, Кеннет Вудфорд тоже был бы там и выпивал бы с Коном. Но теперь, наверное, вместо этого они пойдут на похороны. Эти дурацкие слушания! — Они закончились, Тимоти. — Хоукинс вернулся на диван со вторым хайболом. — А в конце пролились слёзы. И раздался выстрел. — Ага, — выдохнул Тим, делая большой глоток. — Они закончились, и они были ни о чём. Или, как сказал бы Уэлч, они были «о том, о сём». Что звучит гораздо лучше, чем «Кто-то говорит неправду». Знаешь что? Там никто не говорил правду, в том числе мой начальник. И знаешь, что ещё? — спросил он, снова выпрямляясь, чтобы погромче выразить негодование. — Слышал, что сказал Дженкинс в конце? — Он сделал глубокий вдох, чтобы лучше спародировать баритон теннесийского юриста: — «Мы ведь не требуем слишком многого от непостижимой Судьбы, надеясь, что наши пути ещё когда-нибудь пересекутся снова?» Как будто он собирается устроить встречу выпускников или основать клуб по интересам. Ну и придурок! Хоукинс расхохотался так громко, как Тиму ещё не доводилось слышать. — Ну вот, теперь ты выглядишь соблазнительно, Скиппи, как и всегда, когда злишься. А у меня не так уж много времени. Тёмные круги под глазами Тима, замеченные им в апреле, исчезли, но его зрачки были расширены почти на всю радужку. Фуллер почувствовал, как его ремень ослабевает. — Вы хоть знаете, что такое приличия? — спросил он, цитируя слова Уэлча, которые частенько попадали в заголовки газет и заставляли смеяться их обоих. — Неужели вы наконец-то позабыли о приличиях, сэр? — Он гладил Тима по голове, пока тот ласкал его ртом, но через минуту осторожно отстранился и притянул Тима к себе. — Не заводи меня, — прошептал он. — Прибережём это на другой день. Последние два слова ошарашили Тима. Они были подобны дару, который ему не позволялось принимать как должное, не позволялось ждать и желать. Теперь, имея «другой день» в копилке, он решил взять кредит под этот залог. — Я заходил к тебе прошлым вечером, — признался он. — Знаю, что мне не следовало, но... — Он отпил ещё глоток коктейля и настойчиво спросил: — Так где ты был? — Рано или поздно вечером? — уточнил Хоукинс. — Можно сказать, рано, — пробормотал Тим, выбрав тот вариант, ответ на который ему, наверное, было бы легче принять. — В клубе «Салгрэйв». Возможно, я уже тебе рассказывал, но там возле лифта Джо Маккарти однажды дал Дрю Пирсону по яйцам. — Как Маккарти вообще туда пробрался? — Тим ощутил короткую вспышку сострадания к земляку. — В таких местах он, должно быть, чувствует себя Мартином Дёркином[4]. Из-за нынешнего министра труда, являвшегося членом профсоюза, люди до сих пор в шутку называли созданный Айком кабинет «восьмёрка миллионеров и водопроводчик». Хоукинс склонился к Тиму и поцеловал его. — А, это всё ирландская отвага. — Так с кем ходил туда ты? С каким-нибудь епископом? — Близко. С Джо Олсопом. — О, прошу прощения! Хоукинс посерьёзнел и обнял его крепче, словно от чего-то защищая. — Ты говоришь, что слушания были ни о чём. А хочешь знать, о чём же они были на самом деле? Я расскажу тебе. Тим посмотрел ему в глаза. — В смысле, ты знаешь, что у Кона есть на Маккарти? Олсоп рассказал тебе, на что намекал в своей статье? — У Кона ничего нет на Маккарти, — покачал головой Хоукинс. — Даже Олсоп может ошибаться. Но за все те месяцы, что прошли с момента выхода статьи, она стала наполовину правдивой. — Так в чём же дело? — А в том, что у Шайна есть на Маккарти. Детектив, работающий в одной из гостиниц Шайнов, поймал Джо на горячем. И, судя по всему, сфотографировал. — На чём именно??? — с тревогой спросил Тим. — Не могу сказать, — покачал головой Хоукинс. — Потому что не знаю. И Олсоп тоже не в курсе. Но что-то произошло прошлой осенью, во время одной из поездок комитета в Нью-Йорк, когда этот ваш мистер Джонс изображал из себя сенатора, а старина Джо изрядно подустал от лени Шайна, не говоря уже о некоторой обеспокоенности отношениями Роя с Дэйвом и слухами в прессе. Он действительно подумывал о том, чтобы выгнать Шайна… И вдруг Шайн стал — как там говорится? — «излишне осведомлён». — Что ж, полагаю, из-за призыва всё затихло. — Нет, это только усугубило ситуацию. Шайну вдруг понадобилась куча поблажек в Форте Дикс. И Маккарти был бессилен отказать. Максимум, что он мог сделать, когда Кон продолжал давить, — это немного пожаловаться на Шайна Адамсу и кому-то ещё. Но он никогда не критиковал его в присутствии Роя. — Потому что Рой пригрозил бы ему тем, что есть у Шайна. — Нет. Рой не знает, что у Шайна что-то есть на Джо. Он думает, что Джо выдержал два месяца транслируемых по всех стране слушаний лишь потому, что узрел в Шайне тот же образец совершенства, который видит он сам. Любовь слепа. — Но, как говорит моя бабушка: «Соседи не слепы». — Именно, — сказал Хоукинс, — хотя некоторые из них слишком брезгливы, чтобы поверить в увиденное. Тим всё ещё пытался разобраться в тонкостях шантажа. — Откуда же узнал Джо Олсоп? — Некий ловкий репортёр, который у него в долгу, передал ему собранную по кусочкам половину всей истории. Он ничего не мог написать, потому что вторая половина всё ещё отсутствует. — А откуда ты знаешь Олсопа? Я никогда тебя не спрашивал. — Такие, как мы, всегда знают друг друга. Тим понял, что под «такими, как мы» подразумеваются богатые протестанты, а не тайные гомосексуалы, но всё равно спросил: — Он влюблён в тебя? — Возможно, — ответил Хоукинс, — но лишь настолько, чтобы строить глазки с другого конца дивана. Мне дали понять, что ему нравилось пожёстче, и за этим он ходил в рабочие общежития. — И в чём же твоя личная выгода? — В отличной компании, — сказал Хоукинс. — В интересной информации. — Полагаю, у тебя что-то на него есть, — заметил Тим, к которому возвращались подавленные воспоминания об их разговоре о статьях Олсопа в ту катастрофическую мартовскую ночь. — Много всего, — подтвердил Хоукинс, укладывая голову Тима себе на грудь и начиная гладить его по спине долгими, настойчивыми движениями, которые, несмотря на приложенные усилия, не ощущались прелюдией к чему-либо. — Что ты делаешь? — наконец спросил Тим. — Пытаюсь удержать твою плоть от поползновений. Тим подумал, что этот ответ воплощает в себе все чувства, испытываемые к нему Хоуком: нежность, отстранённость, желание защитить и подчинить. — «Как быть мужчиной», — внезапно для себя самого процитировал Тим, до сих пор не понимая, что подразумевал Хоукинс, произнеся эти слова ранее. — Вот именно. Мужчиной определённого склада. Слышать такое было мучительно. Не потому, что Тим оспаривал свою принадлежность к гомосексуальному подвиду, обозначенному этой фразой, а просто потому, что ему ненавистно было признавать, что Господь поселил и Хоука в тот же убогий уголок созданного Им мира. — Ладно, — вздохнул Тим, решив вернуться к разговору о Маккарти. — Кажется, теперь я знаю хотя бы половину. — Меньше половины, — усмехнулся Хоукинс. — Ты до сих пор не знаешь, что есть у Макинтайра на Гражданина Костыля. — Что ж, это правда. — Так узнай. — Зачем? — Чему бы тебя ни учили в школе, помни, что знание — не сила. Оно — страховка. Даже тупой как пробка Шайн это понимает. — Томми буквально парил на небесах в четверг, когда слушания закончились, но всё равно ни на секунду не сбавил обороты. Даже сегодня утром. Это последние выходные первичной кампании, и он говорит, что собирается сохранить в тайне так называемый «скрытый голос» против Джонса. Он не отошёл от телефона, даже когда скорая увозила сенатора Ханта. Должно быть, люди в Мэне, с которыми он разговаривал, услышали сирену. Как раз в этот момент получасовое радиовыступление Джо Стэффорд подошло к концу, и в новостях объявили о смерти старшего сенатора от Вайоминга. Тим ничего не сказал, просто взял стакан с коктейлем. — Допивай, Скиппи. У меня свидание. Хоукинс встал с дивана и потянулся за своим спортивным пиджаком. Взяв ключи от машины, он как будто осознал, что это было слишком даже для него. С легкомысленной нежностью он добавил: — Это ничего не значит, Тимоти. Просто друг, которого я завёл во время понедельничного «воздушного налёта». Тип с белой повязкой затолкал нас обоих в аптеку Куигли. — Роман военного времени, — заметил Тим, подбирая собственный пиджак. — Что есть, то есть, — согласился Хоукинс.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Хайбол — это смешанный алкогольный напиток, состоящий из алкогольной основы и большой части безалкогольного микса, часто газированного напитка. [2] «Просто давай притворимся» (Let's Just Pretend) — песня 1944 года. [3] Здесь речь идёт о самоубийстве сенатора Лестера Ханта, демократа от Вайоминга, ставшего жертвой шантажа и манипуляций со стороны некоторых сторонников Маккарти, прознавших о гомосексуальности сына сенатора, Бадди Ханта. [4] Мартин Дёркин — сантехник и водопроводчик, глава соответствующего профсоюза, в течение 8 месяцев был министром труда при Эйзенхауэре.